Дэвид Митчелл – Литературный призрак (страница 54)
Я позвонила Джерому.
– Добрый вечер, солнышко. Великолепно поработали… – пьяно лепечет он.
– Джером! Джером, ты видел Руди?
– А как же! Он минут двадцать как ушел. Оставил у меня ребеночка и ушел! Малышка – просто чудо, глаз не оторвать. Слушай, а я тебе рассказывал, что у Делакруа был романчик с племянником этого, как его…
– А Сухэ-батор уже приходил?
– Нет. Наш великий хан позвонил и сказал, что вот-вот прибудет. А ты знаешь, что в тринадцатом веке монголы герметично запечатывали пленников в сундуки и устраивали пир, услаждая свой слух стонами задыхавшихся…
– Джером, заткнись, ради бога. Я сейчас буду у тебя. Нужно срочно уезжать.
– Радость моя, отъезд намечен на завтра. И потом, после всего, что я сделал, могла бы обращаться со мной повежливее! «Заткнись», скажешь тоже! Фу, как некрасиво…
– Завтра начинается сегодня! Мою квартиру перевернули вверх дном. Я не могу дозвониться до Руди. Мою… – (Мою кошку убили, а тварь уже спускалась по реке, подбиралась все ближе и ближе.) – Что-то не так, Джером. Точнее, все не так. Я сейчас заеду за картиной. Упакуй ее к моему приезду.
Я повесила трубку. Что-то я еще хотела?
Просунув руку в разодранный матрас, я ощупала кроватную раму. Слава богу, на месте! Отодрала изоленту, достала заряженный револьвер. Оружие в руках тяжелее, чем выглядит. И холоднее. Я спрятала револьвер в сумочку, вышла из квартиры, тут же вернулась, взяла паспорт и снова ушла.
Чистая правда: чем нужнее тебе такси, тем труднее его поймать. А если оно требуется позарез, то лучше и не пытаться. Я пошла пешком, мысленно заставляя повернуть вспять ту тварь, о которой лучше не думать, но она продолжала плыть вниз по течению. Я замечала всякие мелочи вокруг. Помню темные булыжники на Дворцовой. Помню гладкую кожу девушки, которая целовалась со своим парнем у подножия Медного всадника. Помню цветы в целлофане возле Исаакия. Помню бортовые огни самолетов, вылетающих из аэропорта Пулково в Гонконг, Лондон, Нью-Йорк или Цюрих. Помню лиловый шелк смеющейся женщины. Помню темно-бордовую кожаную летную куртку. Помню скрюченного бродягу, спящего в картонном гробу. Мелочи, мелочи. Вся жизнь состоит из мелочей, которых обычно не замечаешь. Мышцы челюсти свело до смерти.
У Джерома дверь заперта на засов. Я барабанила по ней изо всех сил, так что этажом выше залаяла собака.
Джером распахнул дверь, втащил меня в квартиру и прошипел:
– Тише ты!
Он захлопнул дверь, бросился к картине, уложенной между листами картона, и принялся обматывать ее упаковочной изолентой и обвязывать бечевкой. На диване лежал его раскрытый чемодан, уже собранный: носки, трусы, футболки, дешевая водка, веджвудский чайник. На буфете стояла пустая бутылка из-под джина.
Я замерла. Что дальше? Чего я хотела?
– Я забираю картину.
Джером хохотнул, как залаял, и даже не удостоил меня взглядом.
– Точно знаешь?
– Да. Я забираю картину. Это наше с Руди будущее, понимаешь?
Он, будто не слыша, опустился на корточки у картины, спиной ко мне.
– Лучше помоги, радость моя. Придержи пальчиком вот здесь, а я затяну потуже.
Я не двинулась с места.
– Я забираю картину.
Джером обернулся, чтобы повторить просьбу, и уперся взглядом в дуло револьвера. На лице мелькнул страх, но Джером тут же совладал с собой.
– Мы же не в кино, радость моя. Ты прекрасно понимаешь, что стрелять в меня не станешь. Ты же ничегошеньки не сделаешь, пока тебе твой кукольник-сутенер не прикажет. Так что, милая барышня, одумайся и опусти пистолетик.
Я была вооружена. Он был безоружен. Ну-ну.
– Отойди подальше от моей картины, Джером. Свали в мастерскую, запрись на замок, и все будет хорошо.
Джером ласково посмотрел на меня:
– Радость моя, между нами разверзлась бездна недопонимания. Это моя картина. Копию сделал я, если ты вдруг забыла. И все удалось провернуть лишь благодаря моим трудам и таланту. А от тебя требовалось только лежать, раздвигать ножки пошире да подмахивать побойчее, потому как, по правде говоря, ничем другим ты никогда в жизни не занималась.
– Няму убили.
– Кто это – Няма?
– Няма? Няма?! Няма – это моя кошечка.
– Прими мои искренние соболезнования. Честное слово, я пролью целое ведро слез над ее могилкой. А теперь, будь так добра, убери свою мерзкую игрушку и вали отсюда. Мне еще нужно упаковать мою – подчеркиваю –
– Плевать мне на твою бездну недопонимания. У меня есть револьвер. Картина – моя, понял? И никакая я тебе не радость. Меня зовут Маргарита Латунская.
– Значит, мои слова так и не проникли сквозь толщу пудры и лака, в куриные мозги размалеванной шлюхи…
Он подступил ко мне, протянул руку, чтобы схватить…
– Это
Голова Джерома запрокинулась с такой силой, что все его тело подбросило. Алая кровь хлестнула в потолок. Я слышала. Хлясть! Джером качнулся, будто оскользнувшись на банановой кожуре.
– Маргарита Латунская, – произнесла тишина, не повышая голоса.
Джером рухнул на пол. Половины лица как не бывало. Убивать – это ощущение, как роды или аборт. Никто не в силах вообразить его адекватно. Странно. Что дальше?
– Браво, госпожа Латунская, браво! – сказал Сухэ-батор, выходя из кухни и плавно прикрывая за собой дверь. – Прямо в глаз! Есть у нас с вами что-то общее.
Сухэ-батор?!
– Где Руди?
– Тут рядом.
Он улыбнулся, блеснув темным золотом. До сих пор я ни разу не видела его зубов.
– Где?
– На кухне. – Сухэ-батор небрежно ткнул большим пальцем за плечо.
Господи, все будет хорошо! От облегчения глаза наполнились слезами. Завтра вечером мы будем в Швейцарии!
– Слава богу! Слава богу… Я уж не знала, что и думать… Няму убили… Господин Сухэ-батор, поймите правильно! Джером… У меня не было другого выхода…
– Я все понимаю, Маргарита. Вы очень помогли Руди. Англичане – вероломный народ. Нация гомосексуалистов, вегетарианцев и третьесортных шпионов. Этот… – Сухэ-батор ткнул носком сапога в ополовиненный череп Джерома. – Этот педик собирался сдать нас всех. Вас, Руди, меня и даже Грегорского, всех…
Значит, Руди жив! Я бросилась на кухню, распахнула дверь. Руди, все еще в рабочей спецовке, сидел, уронив голову на стол. Опять напился?! Да как он мог! Я люблю его больше жизни, и трезвым, и пьяным, но как же он мог в такой момент!
– Руди, любимый, просыпайся! Нам пора!
Я тряхнула Руди за плечи, и его голова неестественно запрокинулась, как голова Джерома. Я увидела его лицо. Мой пронзительный крик оборвался так же внезапно, как и начался. Его раскаты пронеслись над городом и долго-долго не стихали. А в моей голове эти раскаты не умолкнут никогда, пока могильная земля не зацелует мне глаза и уши. Пенные червячки крови выползали на свет из глаз и ноздрей моего любимого. Белого, как воск, белого, как воск.
Из гостиной доносится ровный голос Сухэ-батора:
– Боюсь, вам придется отложить ваше совместное путешествие в Швейцарию…
Комковатая рвотная масса плотно забила рот Руди.
– …навсегда. К сожалению, ваши шале, будуар и детки накрылись медным тазом.
Я, вот это все… Руди, голос Сухэ-батора. А больше ничего.
– Руди! – произнес какой-то чужой, не мой голос.
В голосе Сухэ-батора слышалось равнодушное пожатие плечами:
– Как ни печально, но Руди тоже собирался всех нас сдать. А господин Грегорский не мог этого допустить. Он не вправе рисковать своей репутацией. Поэтому он и вызвал меня, чтобы я провел расследование. Проверка на вшивость дала неутешительные результаты…
– Не может быть.
– Первые подозрения у господина Грегорского зародились, еще когда у вашего дружка «пропал» вагон денег, которые он перевел в Гонконг, чтобы отмыть через одну респектабельную юридическую фирму. В свое оправдание он не смог придумать ничего убедительнее, чем заявить, что его тамошний контакт внезапно отбросил копыта из-за диабетического криза. Мелких жуликов всегда губит жадность в сочетании с отсутствием изобретательности.