Дэвид Лоуренс – Любовник леди Чаттерли (страница 59)

Хильда жила среди политических интеллектуалов, и потому твердолобость ее была непробиваема.

Скучный до одурения вечер в гостинице все не кончался. Наконец пригласили к обеду, отменно скверному. После обеда Конни запихала в сумочку кое-какие вещи и еще раз причесалась.

– А знаешь, Хильда, – сказала она, – любовь – это так чудесно. Ты чувствуешь, что живешь, что причастна к акту творения.

Это было почти бахвальство с ее стороны.

– Уверена, что и комар рассуждает так же, – заметила Хильда.

– Ты думаешь, он так рассуждает? Значит, он тоже бывает счастлив!

Вечер был на удивление ясный и все никак не кончался в этом постылом городишке. Казалось, светло будет всю ночь. С застывшим, как маска, лицом негодующая Хильда снова завела автомобиль, и сестры двинулись обратно, выбрав на этот раз другой путь, через Болсовер.

В больших очках, в скрывающей пол-лица шляпе Конни молча сидела рядом с сестрой и, мысленно пикируясь с ней, расточала похвалы возлюбленному. Она всегда будет рядом с ним, и в горе и в радости.

Миновав Кросс-Хилл, включили фары; внизу прочертил светящуюся полосу поезд, создав иллюзию ночи. Хильда съехала на проселок перед самым мостом: резко убавив скорость, свернула с шоссе на заросшую травой колею, осветив ее фарами. Конни выглянула в окно, разглядела недалеко впереди неясную фигуру и открыла дверцу.

– Вот мы и приехали, – сказала она негромко. Но Хильда, выключив фары, дала задний ход, решив сразу же развернуться.

– На мосту никого? – спросила она.

– Никого, можете ехать, – откликнулся мужской голос.

Хильда доехала до моста, развернулась, проехала немного вперед по шоссе, задним ходом выехала на проселок. Сминая траву и папоротник, остановилась под большим вязом и включила сразу все фары. Конни вышла из машины. Мужчина стоял под деревом.

– Ты долго здесь стоишь? – спросила Конни.

– Не очень.

Стали ждать, когда выйдет Хильда. Но Хильда захлопнула дверцу и не двигалась.

– Это моя сестра, Хильда. Да иди же сюда, скажешь ей несколько слов. Хильда! Познакомься, это мистер Меллорс.

Егерь приподнял шляпу, но с места не тронулся.

– Хильда, пойдем с нами, ненадолго, – пригласила сестру Конни. – Это недалеко.

– А как быть с машиной?

– Можешь оставить ее на проселке. Здесь так делают. Ключи ведь у тебя есть.

Хильда в нерешительности молчала. Потом посмотрела назад, в темень проселка:

– Можно встать за тем кустом?

– Конечно.

Она медленно вырулила за куст, чтобы машину не было видно с дороги, заперла дверцу и подошла к Конни. Ночь была тихая. Живая изгородь, дикая, запущенная, чернела слева и справа от неезженого проселка. Воздух насыщен свежими ночными запахами, темень – хоть глаз выколи. Егерь шел впереди, за ним – Конни, цепочку замыкала Хильда, все молчали. Там, где были корни, Меллорс включал фонарик, освещая неровности белым пучком света; над верхушками дубов ухала сова, неслышно кружила под ногами Флосси. Никто не произнес ни слова. Говорить было не о чем.

Наконец засветился желтый огонек в окне его дома, и сердце у Конни заколотилось. Ей было немного страшно. К дому так и подошли цепочкой.

Он отпер дверь и провел их в теплую, но маленькую и почти пустую комнату. В очаге на решетке пунцовые угли продолжали гореть невысоким пламенем. На столе, накрытом белой скатертью – приятная неожиданность, – стояли две тарелки и два стакана. Хильда тряхнула головой и оглядела пустую, невеселую комнату. Потом, собравшись с духом, перевела взгляд на мужчину.

Он был довольно высок, худ и показался ей красивым. Держался спокойно и отчужденно. И по-видимому, не желал без нужды вступать в разговор.

– Садись, пожалуйста, Хильда, – пригласила сестру Конни.

– Садитесь, – сказал он. – Хотите чаю, а может, пива? Пиво холодное.

– Пива! – скомандовала Конни.

– Я бы тоже, пожалуй, выпила немного пива, – с деланой застенчивостью проговорила Хильда.

Меллорс глянул на нее и прищурился. Взял синий кувшин и пошел в моечную. Когда вернулся с пивом, лицо его опять сменило выражение.

Конни села у двери, а Хильда на его стул, стоявший у стены как раз против окна.

– Это его стул, – шепнула Конни. И Хильда вскочила со стула как ужаленная.

– Сидите, чего встали-то! Коли приглянулось – сидите. Мы здесь тоже не лыком шиты, приличие понимаем, – сказал Меллорс, сохраняя полнейшее самообладание.

Он взял стакан и налил Хильде первой.

– А уж сигарет, извиняйте, нету, – продолжал он. – Не держим, да, чай, у вас и свои есть. Я‑то сам не смолю. Что-нибудь покушать? – обратился он к Конни. – А то я мигом. Ты ведь до еды охотница. – Он говорил на языке простонародья с невозмутимостью хозяина харчевни.

– А что у тебя есть? – спросила Конни.

– Вареный окорок, сыр, маринованные каштаны – что глянется.

– Ладно, поем немного, – согласилась Конни. – А ты, Хильда?

Хильда пристально поглядела на него.

– Почему вы говорите на этом солдатском жаргоне? – мягко спросила она.

– Это не солдатский, это здешний, сельский.

И он усмехнулся ей своей слабой, отрешенной усмешкой.

– Все равно, пусть сельский. Зачем это вам? Вы ведь сначала говорили на чистом литературном языке.

– А почему бы и нет, раз мне такая блажь пришла. А уж вы не препятствуйте, если можете.

– Звучит неестественно, – заметила Хильда.

– Кому как. Здесь, в Тивершолле, звучит неестественно ваш говор.

И он опять взглянул на нее со странной, нарочитой отчужденностью, как будто хотел сказать: «А вам, собственно, какое до меня дело?»

И с этим потопал на кухню за едой.

Сестры сидели, не проронив ни слова. Он вернулся еще с одной тарелкой, ножом и вилкой:

– Если вас не покоробит, я, пожалуй, сниму куртку. Привычка, знаете ли.

Он снял куртку, повесил на крючок и сел за стол в одной рубашке из тонкой цвета сливок фланели.

– Начинайте! Особого приглашения не будет, – сказал он, нарезал хлеб и замер без движения.

Хильда почувствовала в нем, как когда-то Конни, покойную, отрешенную силу. Она видела его узкие, чувственные, легкие руки, расслабленно лежащие на столе, и сказала себе: нет, он не простолюдин, отнюдь, он ломает комедию.

– И все же, – сказала она, беря кусок сыра, – с нами вы могли бы говорить на правильном языке, а не на своем диалекте. Это уж точно было бы более естественно.

Он посмотрел на нее и вдруг ощутил – в Хильде сокрыта недюжинная воля.

– Вы так думаете? – перешел он на правильный язык. – Значит, вы полагаете, что наш с вами разговор может быть естественным? Ведь говорить-то мы будем одно, а думать другое. У вас на уме вроде того, что хорошо бы он провалился ко всем чертям к возвращению сестры. И у меня что-нибудь столь же для вас лестное. И это будет естественный разговор?

– Конечно, – ответила Хильда. – Хорошие манеры всегда естественны.

– Так сказать, вторая натура, – рассмеялся он. – Нет, с меня довольно хороших манер. Я чуть от них не спятил.

Хильда была сбита с толку и возмущена. В конце концов, должен же он понимать, что ему оказана честь. А он не только не понимает, но этим кривлянием, высокомерием дает понять, что это им оказана честь. Какая наглость. Бедная Конни! Какая слепота! Ее заманили в капкан!

Ели все трое молча. Хильда нет-нет и бросит на него взгляд: умеет ли он вести себя за столом. И ей пришлось признать: врожденные манеры у егеря куда более изящны, чем ее собственные. К тому же он обладал чисто английской чопорностью и аккуратностью. Да, с ним трудно будет тягаться. Но над ней ему верха не одержать.

– Вы считаете, что игра стоит свеч? – спросила она.

– Какая игра?