Дэвид Лоуренс – Любовник леди Чаттерли (страница 52)

Как-то она сказала Конни:

– Этой ночью я проиграла сэру Клиффорду двадцать три шиллинга.

– И он у вас взял эти деньги? – спросила, не веря своим ушам, Конни.

– Конечно, взял, ваша милость. Долг чести!

Конни дала обоим хорошую выволочку. В результате Клиффорд пожаловал своей неизменной партнерше еще сто фунтов в год, и она теперь могла проигрывать с легкой душой. А Конни пришла к выводу – в Клиффорде человек отмирает не по дням, а по часам.

Наконец она решилась сообщить ему о дне отъезда, который назначила в письме Хильда.

– Семнадцатого! – воскликнул он. – А когда ты будешь обратно?

– Самое позднее – двадцатого июля.

– Значит, двадцатого июля. Хорошо.

Он смотрел на нее странным пустым взглядом, не то с доверчивостью ребенка, не то с бесплодной хитростью старика.

– Ты меня не обманешь? – спросил он.

– Что?

– Ну вот ты сейчас уедешь. А обратно вернешься?

– Конечно. Без всякого сомнения, вернусь.

– Ну и прекрасно. Значит, двадцатого июля! – И опять туманно посмотрел на нее.

Как ни странно, он хотел, чтобы она уехала, завела там короткую интрижку, пусть и забеременела. Но он и опасался этой поездки.

А Конни помышляла лишь об одном – как бы совсем уйти от него. Решительный шаг будет сделан, когда все для того созреет: обстоятельства, Клиффорд, она сама.

Конни сидела в сторожке егеря и говорила с ним о поездке в Венецию.

– Вернусь и скажу Клиффорду, – сказала она, – что ухожу. И мы с тобой уедем. Им совсем не обязательно знать, что я ушла к тебе. Мы можем уехать в другую страну, ведь правда? В Африку или Австралию, да?

Ей очень нравился ее план.

– Ты когда-нибудь жила в колониях? – спросил он.

– Нет, а ты?

– Я жил в Индии, Южной Африке, Египте.

– А почему бы нам не поехать в Южную Африку?

– Можно и туда.

– Ты не хочешь туда?

– Мне безразлично. Безразлично, куда ехать, что делать.

– Но ты там не будешь счастлив? Почему? Мы не будем жить бедно. У меня есть своих шестьсот фунтов в год. Я уже выяснила. Это немного, но нам ведь хватит?

– Для меня это целое состояние.

– Ах, как будет чудесно!

– Но я должен сперва развестись, и ты тоже. Иначе будут осложнения.

Да, им было о чем подумать. В другой раз Конни расспрашивала его о прошлом. Они были в сторожке, за окном шел дождь, громыхало.

– А когда ты был офицером и джентльменом, ты был счастлив?

– Счастлив? Конечно. Я обожал моего полковника.

– Ты очень его любил?

– Да.

– И он любил тебя?

– Да. По-своему любил.

– Расскажи мне о нем побольше.

– Что о нем рассказывать? Он прошел в армии все ступеньки от рядового до полковника. Он любил армию. Не женился. Был старше меня на двадцать лет. Таких умных, образованных людей в армии единицы. Нрав у него был горячий, верно. Но офицер он был толковый. Сколько я помню, для меня он всегда был непререкаемым авторитетом. Я подчинялся ему во всем. И никогда не жалел об этом.

– Ты очень тяжело пережил его смерть?

– Я и сам тогда был на грани жизни и смерти. А когда очнулся и узнал, что полковника нет в живых, почувствовал, что какая-то часть моей души умерла. Но, в общем-то, я всегда знал, что дело кончится смертью. Все кончается смертью, если на то пошло.

Конни слушала в раздумье. Снаружи ударил гром; поистине разверзлись хляби небесные, а у них в утлом ковчеге тепло и уютно.

– Ты столько всего пережил в прошлом, – вздохнула Конни.

– Да. Мне порой кажется, что я уже раз-другой умирал. Ан нет, сижу сейчас здесь в предвкушении новых несчастий.

Конни напряженно вслушивалась и в его слова, и в звуки бушующей за окном грозы.

– А когда твой полковник умер, тебе и дальше нравилось быть офицером и джентльменом?

– Нет! Военные, в общем, мелкий народишко. – Он вдруг рассмеялся и продолжал: – Полковник говорил мне: «Знаешь, парень, англичане среднего класса, прежде чем проглотить кусок, тридцать три раза его разжуют, – слишком деликатная у них глотка, в ней и горошина застрянет. Барахло, каких мало. Трясутся от страха, если ботинок у них не так завязан. С душком товар, и всегда они во всем правы. Это меня больше всего убивает. Раболепны, задницы лижут до мозоли на языке. А все равно лучше их нет. Жеманные филистеры, недоделанные мужики».

Конни засмеялась. Дождь за окном еще припустил.

– Он их ненавидел?

– Да нет. Они ему были противны, а это большая разница. И он махнул на них всех рукой. Он говорил: «В наши дни и армия туда же. Военные тоже становятся филистерами с деликатной глоткой». Но таков, видно, путь всего человечества.

– А простой народ, рабочие?

– И эти не исключение. Мужского естества в них нет. Оно уничтожено кинематографом и аэропланами. Каждое новое поколение рождается все более жалким: вместо кишок резиновые трубки; а ноги, руки, лица – жестяные. Люди из жести! Это ведь разновидность большевизма, умертвляющего живую плоть и поклоняющегося механическому прогрессу. Деньги, деньги, деньги! Все нынешние народы с наслаждением убивают в человеке старые добрые чувства, распиная ветхого Адама. Все они одинаковы. Во всем мире одно и то же: убить человеческое, фунт стерлингов за каждую крайнюю плоть, два фунта за детородный орган. А посмотри, что стало с любовью! Бессмысленное, механическое телодвижение. И так везде. Платите им – и они выхолостят весь мир. Деньги, деньги – они лишают человека силы, мужества и красоты. Скоро на земле останутся только жалкие дергающиеся марионетки.

Он сидел в сторожке, лицо его кривила ироническая усмешка. Но и он одним ухом прислушивался к шумящей в лесу грозе. И было ему от этого еще более одиноко.

– Чем же все это кончится? – спросила Конни.

– Все разрешится само собой. Когда всех настоящих мужчин перебьют, останутся одни пай-мальчики, белые, черные, желтые. И скоро они все как один сойдут с ума. В здоровом теле – здоровый дух. А здоровья без мужского естества не бывает. Сойдут они, значит, с ума и произведут над собой великое аутодафе – ты ведь знаешь, как это переводится: акт веры. Вот они и совершат вселенский акт веры. Одним словом, прикончат друг дружку.

– Убьют?

– Да, радость моя. Если мы будем развиваться в этом направлении такими же темпами, у нас очень скоро на острове не останется и десяти тысяч людей. Ты бы видела, с каким сладострастием они истребляют себе подобных.

Раскаты грома постепенно становились тише.

– Как хорошо! – сказала она.

– Великолепно! Предвидеть гибель человечества и появление на Земле после долгой ночи нового homo sapiens – что может быть великолепнее. Если мы пойдем этим путем, если абсолютно все – интеллектуалы, художники, политики, промышленники, рабочие – будут и дальше с тем же пылом убивать в себе здоровые человеческие чувства, истреблять последние крохи интуиции, последние инстинкты, если все это будет нарастать, как сейчас, в геометрической прогрессии, тогда конец, прощай, человечество! Земля тебе пухом! Змей заглотит себя, оставив вселенский хаос, великий, но не безнадежный. Великолепно! Когда в Рагби-холле завоют одичалые псы, а по улицам Тивершолла поскачут одичалые шахтные лошаденки, вот тогда ты и воскликнешь: «Как хорошо!», «Те Deum laudamus!»[31]

Конни рассмеялась, на этот раз не очень весело.

– Тогда ты должен радоваться, ведь все они большевики, – сказала она. – Что их жалеть, пусть на всех парах мчатся к своей гибели.

– А я и радуюсь. И не хочу им препятствовать. Ведь если бы и захотел, то не смог бы.

– А почему тогда ты такой злой?