Дэвид Лоуренс – Любовник леди Чаттерли (страница 51)
Мужчина скользнул взглядом вдоль своего тонкого белокожего тела и засмеялся. Волосы на груди у него были темные, почти черные. А внизу живота ярко рыжели.
– И такой гордый, – шептала она смятенно. – Такой высокомерный. Неудивительно, что мужчины всегда держатся свысока! Но он красив. И независим. Немножко жутко, но очень красиво! И он стремится ко мне! – Конни прикусила нижнюю губу в волнении и страхе. Мужчина молча глядел на свою тяжелую неподвижную плоть.
– Эй, парень, – сказал он наконец тихо. – Ты в своем праве. Можешь задирать голову сколько хочешь. Ты сам по себе, я сам по себе, верно, Джон Томас? Вишь, выискался господин. Больно норовист, похлеще меня, и лишнего не лалакает. Ну что, Джон Томас? Хочешь ее? Хочешь свою леди Джейн? Опять ты меня задумал угробить. И еще улыбается! Ну скажи ей: «Отворяйте ворота, едет государь!» Ах, скромник, ах, негодник. Ласоньку он захотел. Ну скажи леди Джейн: хочу твою ласоньку. Джон Томас и леди Джейн – чем не пара!
– Не дразни его, – сказала Конни, пододвинулась к краю кровати, обняла его стройные матовые бедра, притянула их к себе, так что груди коснулись его напрягшейся плоти, и слизнула появившуюся каплю.
– Ложись, – велел он. – Ложись и пусти меня к себе.
Он торопился, а когда все кончилось, женщина опять обнажила мужчину – еще раз взглянуть на загадку фаллоса.
– Смотри, какой он маленький и мягкий. Маленький, нераспустившийся бутон жизни. И все равно он красив. Такой независимый, такой странный! И такой невинный. А ведь он был так глубоко во мне. Ты не должен обижать его, ни в коем случае. Он ведь и мой тоже. Не только твой. Он мой, да! Такой невинный, такой красивый, – шептала Конни.
Мужчина засмеялся:
– Блаженны узы, связавшие сердца родством любви.
– Да, конечно, – кивнула Конни. – Даже когда он такой мягкий, маленький, я чувствую, что до конца жизни привязана к нему. И какие славные у тебя тут волосы! Совсем, совсем другие.
– Это шевелюра Джона Томаса, не моя. Эге! – воскликнул мужчина, потянувшись чуть не до боли во всем теле. – Да ты никак опять за свое? А ведь корнями-то ты врос в мою душу. Другой раз просто не знаю, что с тобой и делать. Он ведь себе на уме, никак ему не потрафишь. Вместе тесно, а врозь скучно.
– Теперь понятно, почему мужчины его боятся! – сказала Конни. – В нем есть что-то грозное.
По телу мужчины пробежала дрожь; сознание опять раздвоилось. Он был бессилен противиться неизбежному; а мышца его стала набухать, твердеть, расти, согласно извечному странному обыкновению. Женщина, наблюдая его, затрепетала.
– Бери его! Бери! Он твой, – велел мужчина.
Ее забила дрожь, сознание отключилось. Он вошел в нее, и ее затопили нежные волны острого, неописуемого наслаждения, разлившегося по всему телу. Блаженство все росло и наконец завершилось последней ослепляющей вспышкой.
Он услыхал далекие гудки «Отвальной» – семь часов утра, понедельник. Поежившись, зарылся головой в ее грудь, чтобы не слышать гудков.
А она даже не слышала гудка. Она лежала тихо, душа ее этим светлым утром отмылась до прозрачности.
– Тебе, наверное, пора вставать? – спросил он.
– Сколько времени?
– Только что прогудело семь.
– Да, наверное, пора, – сказала она недовольно: терпеть не могла внешнего принуждения.
Он сел и тупо уставился в окно.
– Ты ведь меня любишь? – спросила она спокойно.
Он поглядел на нее.
– Не знаешь, что ли? Чего же спрашивать, – с легким раздражением ответил он.
– Я хочу, чтобы ты не отпускал меня, – сказала она. – Оставил здесь.
Глаза его застилало теплой мягкой мглой, отгонявшей мысли.
– Прямо сейчас?
– Сейчас, в своем сердце. А потом я приду к тебе насовсем, и это будет совсем скоро.
Он сидел обнаженный на постели, повесив голову, неспособный соображать.
– Ты что, не хочешь этого? – спросила она.
– Хочу.
Он посмотрел на нее все тем же затуманенным взглядом, в котором горело пламя иного сознания, почти сна:
– Не лезь сейчас ко мне с вопросами. Дай мне опамятоваться. Ты очень нравишься мне. Ты вот тут лежишь, и я тебя люблю. Как не любить бабу с такой хорошей ласонькой. Я люблю тебя, твои ноги, фигуру. Твою женственность. Люблю всеми своими потрохами. Но не береди мне пока душу. Не спрашивай ни о чем. Пусть пока все есть как есть. Спрашивать будешь после. Дай мне прийти в себя.
С этими словами он стал нежно поглаживать ее мягкие каштановые волосы под животом, а сам сидел на постели – нагой, полный покоя, лицо неподвижно – некая материальная абстракция, наподобие лица Будды. Он сидел замерев, ослепленный пламенем иного сознания, держа ладонь на ее теле и ожидая возвращения сознания будничного.
Немного спустя он встал, натянул рубаху, быстро оделся, не произнеся ни слова, еще раз взглянул на нее – она лежала на постели, золотистая в лучах солнца, как роза Gloire de Dijon[30], – и быстро ушел. Она слышала, как он внизу отпирает дверь.
А она все лежала, размышляя, что же с ней происходит: ей очень, очень трудно уйти, оторваться от него. Снизу донесся голос: «Половина восьмого!» Она вздохнула и встала с постели. Маленькая голая комнатка, ничего в ней нет, кроме комода и не очень широкой кровати. Но половицы отмыты дочиста. А в углу у окна полка с книгами, некоторые взяты из библиотеки. Она посмотрела: книги о большевистской России, путешествия, книга об атоме и электронах, еще одна о составе земного ядра и причинах землетрясений, несколько романов и три книги об Индии. Так, значит, он все-таки читает.
Солнце озаряло ее обнаженное тело. Она подошла к окну, возле дома бесцельно слонялась Флосси. Куст орешника окутан зеленой дымкой, под ним темно-зеленые пролески. Утро было чистое, ясное, с ветки на ветку порхали птицы, оглашая воздух торжественным пением. Если бы она могла здесь остаться! Если бы только не было того ужасного мира дыма и стали! Если бы он мог подарить ей какой-то новый, особый мир!
Она спустилась вниз по узкой крутой деревянной лестнице. И все равно было бы славно жить в этом маленьком домике – только бы он был в другом, особом мире.
Он уже умылся, от него веяло чистотой и свежестью, в очаге потрескивал огонь.
– Ты будешь есть? – спросил он.
– Нет. Вот если бы ты одолжил мне расческу!
Она пошла за ним в моечную и причесалась, глядясь в зеркало величиной в ладонь. Пора идти назад, в Рагби.
Она стояла в маленьком палисаднике, глядя на подернутые росой цветы, на серую клумбу гвоздик, уже набравших бутоны.
– Хорошо бы весь остальной мир исчез, – сказала Конни, – и мы бы с тобой жили здесь вдвоем.
– Не исчезнет, – ответил он.
Они шли молча по веселому росистому лесу, отрешенные от всего и вся.
Ей было тяжко возвращаться в Рагби-холл.
– Я хочу как можно скорее прийти к тебе насовсем. И мы будем жить вместе, – сказала она на прощание.
Он улыбнулся, ничего не ответив.
Она вернулась домой тихо, никем не замеченная, и поднялась к себе в комнату.
Глава 15
На подносе лежало письмо от Хильды.
«Отец будет в Лондоне на этой неделе, – писала она. – Я за тобой заеду в четверг 17 июня. Будь готова к этому дню. И мы тут же отправимся. Я не хочу задерживаться в Рагби. Это ужасное место. Скорее всего я переночую в Ретфорде у Колменов. В четверг жди меня к обеду. Выедем сразу после чая и переночуем скорее всего в Грантеме. Нет смысла сидеть весь вечер с Клиффордом. Вряд ли он доволен твоим отъездом, так что мой визит не доставит ему удовольствия».
Ну вот! Опять она пешка на шахматной доске.
Клиффорд был действительно недоволен ее предстоящим отъездом, и только по одной причине: ему будет без нее не так покойно. Конни была для него неким символом: она дома, и он мог с легкой душой заниматься делами. Клиффорд много времени уделял сейчас своим шахтам и решал почти безнадежные проблемы: как экономнее добывать уголь и кому его продавать. Конечно, лучше всего перерабатывать его дома, чтобы избавиться наконец от мучительных поисков покупателя. Можно производить электрическую энергию, для нее, наверное, легче найти рынок сбыта. Но превращать уголь в другой вид топлива оказалось делом сложным и дорогостоящим. Чтобы поддерживать производство, нужно развивать все новые виды производства. Какое-то сумасшествие!
Да, сумасшествие, и только сумасшедшие могут преуспевать в этой индустриальной гонке. Но ведь он тоже был немного сумасшедшим. Во всяком случае, так думала Конни. Его одержимость угольными проблемами, его нескончаемые прожекты представлялись ей явным свидетельством безумия; именно безумие она считала источником его изобретательского вдохновения. Он делился с ней обширными планами, а она слушала его в изумлении, не прерывая. Когда поток слов иссякал, он включал радио и превращался в глухонемого, но было очевидно, что все его прожекты сидят в нем, точно туго закрученная пружина, и ждут своего часа.
По вечерам они с миссис Болтон пристрастились играть в двадцать одно по шести пенсов. Эта армейская азартная игра была для него еще одним способом ухода от действительности – интоксикацией безумия или безумием интоксикации, как угодно. Конни не могла это видеть и уходила спать, а Клиффорд и миссис Болтон с необъяснимым пылом резались в карты до двух или даже до трех утра. Миссис Болтон оказалась на редкость азартным игроком: подстегивали ее постоянные проигрыши.