Дэвид Лоуренс – Любовник леди Чаттерли (страница 50)

– Нет, нет! Что ты говоришь! – запротестовала она.

– Близятся черные дни – для нас и вообще для всех, – повторил он свое мрачное пророчество.

– Ничего подобного! Как ты смеешь это говорить!

Егерь молчал. Но она чуяла в его душе черную пустоту отчаяния. Оно было смертью для всех желаний, смертью для самой любви. Это отчаяние подобно бездонной воронке, которая затягивает в себя душевные силы, всего человека.

– Ты так холодно говоришь о любви, – посетовала она. – Так, словно для тебя важно только свое удовольствие, свое удовлетворение.

Конни очень разволновалась.

– Ничего подобного, – ответил он. – Я всегда думал и о женщине. Я не получал ни удовольствия, ни удовлетворения, если женщина не получала того же вместе со мной. А этого ни разу не было. Для полного счастья нужно одновременное удовлетворение двоих.

– Но ты никогда не верил своим женщинам. Ты даже мне не веришь.

– Я не знаю, что значит верить женщине.

– В этом твоя беда.

Она все еще сидела, свернувшись калачиком, у него на коленях. Но настроение у него было тяжелое, отсутствующее, как если бы Конни здесь и не было. И все, что она говорила, лишь отталкивало его от нее.

– Но все-таки во что же ты веришь? – настаивала Конни.

– Не знаю.

– Значит, ни во что, как и все другие мужчины – мои знакомые, – сказала Конни.

Опять оба замолчали. Сделав над собой усилие, он все-таки решился открыть ей душу:

– Нет, я, конечно, во что-то верю. Я верю в сердечное тепло. Верю, что нет настоящей любви без сердечного тепла. Я уверен – если мужчина обладает женщиной и в душе у обоих нежность, все будет хорошо. А вот если любить с холодным сердцем – это идиотизм, это смерть.

– Но ты ведь чувствуешь ко мне нежность? Ты не просто так меня любишь?

– Я не хочу больше любить. Мое сердце холоднее остывшей картошки.

– Ах, ах. – Она поцеловала его и шутливо прибавила: – Давай мы его sautées[29].

Он рассмеялся.

– Я не преувеличиваю, – сказал он, выпрямившись на стуле. – Полцарства за нежность! А женщинам надо не это. Даже тебе, чего уж греха таить. Ты любишь острую любовную игру, но сердце у тебя остается холодным, хоть ты и делаешь вид, что на седьмом небе от счастья. Где твоя нежность ко мне? Ты относишься ко мне с опаской. Как кошка к собаке. Повторяю, любви нужна нежность. Тебе нравится близость с мужчиной, не спорю. Но ты возводишь эту близость во что-то мистическое, сверхценное. Только затем, чтобы польстить своему тщеславию. Собственное тщеславие важнее для тебя во сто крат любого мужчины, твоей близости с ним.

– Но я то же самое могу сказать о тебе. Твой эгоизм безграничен.

– Да? Ты так думаешь? – сказал он, заерзав на стуле, как будто хотел встать. – Давай тогда расстанемся. Я скорее умру, чем буду еще раз обладать женщиной, у которой вместо сердца ледышка.

Она соскользнула с его колен, и он встал.

– А ты думаешь, мне это очень приятно?

– Думаю, что нет, – ответил он. – Посему иди-ка ты спать наверх. А я буду спать здесь.

Конни посмотрела на него. Он был не просто бледным, он был белый как снег, брови нахмурены, далекий, как Северный полюс: мужчины все одинаковы.

– Но я не могу вернуться домой раньше утра, – сказала она.

– И не надо. Иди наверх. Уже четверть первого.

– Не пойду, – сказала она.

– Тогда мне придется уйти из дому, – сказал он и начал натягивать ботинок.

Конни оторопело глядела на него.

– Подожди, – едва выговорила она. – Скажи, что с нами происходит?

Он продолжал, нагнувшись, зашнуровывать ботинок. Бежали секунды. У Конни потемнело в глазах, она стояла как в беспамятстве, глядя на него невидящими глазами.

Затянувшееся молчание становилось невыносимым. Он поднял голову. Конни стояла как потерянная, с широко открытыми глазами. И его точно ветром подхватило: он вскочил, хромая, подбежал к ней, как был, в одном ботинке, схватил на руки и крепко прижал к себе, хотя все внутри у него исходило болью. Он держал ее на руках, а она все смотрела на него…

Рука его скользнула ей под платье и ощутила гладкую теплую кожу.

– Ласонька моя, – шептал он, – ласонька. Зачем нам ругаться? Я люблю тебя, такую гладенькую, шелковую. Только не перечь мне больше. Мы всегда будем вместе.

Конни подняла голову и посмотрела на него.

– Не сердись, – сказала она тихо. – Какой от этого толк? Ты правда хочешь быть со мной? – Она взглянула ему в глаза открыто и твердо.

Он перестал гладить ее, отвернулся. И замер, как будто окаменел. Потом заглянул ей в самые зрачки и, чуть насмешливо улыбнувшись, сказал:

– Давай скрепим нашу любовь клятвой!

– Скрепим, – ответила она, и глаза ее вдруг увлажнились.

– Знаешь старинную клятву: гроб, могила, три креста, не разлюбим никогда.

Он опять улыбнулся, в глазах у него плясали шутливые искорки, от недавнего уныния не осталось и следа.

Она тихо плакала; он опустил ее на коврик у очага и прямо на полу овладел ею. И сразу у обоих растопилось сердце. Тут же заторопились наверх, в спальню: становилось прохладно, да и они изрядно помучили друг друга. Конни легла и всем телом прильнула к нему, чувствуя себя маленькой, защищенной, и оба сейчас же заснули добрым, покойным сном. Они спали не шелохнувшись до первого луча, вспыхнувшего над лесом.

Он проснулся первым, в комнате мягкий полусвет, занавески задернуты. В лесу оголтело щебечут дрозды. Утро обещает быть прекрасным. Пора вставать – уже половина шестого. Как крепко ему спалось! Занимается новый день. Его женщина – нежная, любящая – спит, свернувшись калачиком. Он коснулся ее рукой, и она раскрыла синие изумленные глаза, улыбаясь еще в полусне его лицу.

– Ты уже проснулся? – спросила она.

Он глядел ей в глаза. Улыбался и целовал ее. Вдруг она быстро поднялась и села.

– Только подумать, что я у тебя, – сказала она. Оглядела чисто побеленную крошечную спальню, скошенный потолок, слуховое окно, занавешенное белыми шторами. Комната была совсем пустая, если не считать маленького желтого комода, стула и не очень широкой белой кровати, в которой она спала с ним эту ночь.

– Только подумать, мы с тобой здесь вместе, – сказала она, глядя на него сверху.

Он лежал, любуясь ею, поглаживая ее груди сквозь тонкую ткань сорочки. Когда он спокоен и ласков, лицо у него такое красивое, совсем мальчишеское. И глаза такие теплые. А уж Конни радовала юностью и свежестью распустившегося цветка.

– Я разденусь, – сказала она, захватив в горсть тонкую батистовую ткань и потянув через голову. Она сидела в постели, обнажив удлиненные золотистые груди. Ему доставляло удовольствие покачивать их, как колокольчики.

– И ты сними свою пижаму, – сказала она.

– Э‑э, нет.

– Да! Да! Сними, – приказала она.

И он снял старенькую ситцевую пижамную куртку, штаны. За исключением ладоней, запястий, лица и шеи, кожа его везде была молочно-белой; сильное, мускулистое тело изящно. Он опять показался ей ошеломляюще красивым, как в тот день, когда она нечаянно подглядела его умывание.

Золотые лучи ударили в задернутую занавеску. Конни подумала – солнце спешит приветствовать их.

– Отдерни, пожалуйста, шторы, – попросила она. – Слышишь, как поют птицы. Впусти скорее к нам солнышко.

Он соскочил с постели, нагой, тонкий, белотелый, и пошел к окну, немного нагнулся, отдернул шторы и выглянул наружу. Спина была изящная, белая, маленькие ягодицы красивы скупой мужской красотой, шея, тонкая и сильная, загорела до красноты.

В этом изящном мальчишеском теле скрыта была внутренняя сила, не нуждавшаяся во внешнем проявлении.

– Но ты очень красив! – сказала Конни. – Такая чистота, изящество! Иди ко мне, – протянула она к нему руки.

Он стыдился повернуться к ней. Поднял с пола рубашку и, прикрыв наготу, пошел к ней.

– Нет! – потребовала Конни, все еще протягивая к нему тонкие красивые руки. – Я хочу тебя видеть!

Рубашка упала на пол, он стоял спокойно, устремив на нее взгляд. Солнце, ворвавшееся в низкое оконце, озарило его бедра, поджарый живот и темный, налитый горячей кровью фаллос, торчащий из облачка рыжих вьющихся волос. Она испуганно содрогнулась.

– Как странно, – проговорила она медленно. – Как странно он торчит там. Такой большой! Такой темный и самоуверенный. Значит, вот он какой.