Дэвид Лоуренс – Любовник леди Чаттерли (страница 54)

– Нет, – возразила она. – Не поссоримся. Это не полотенце, а простыня.

И оба продолжали вытирать каждый свои волосы.

Все еще тяжело дыша от хорошей пробежки, завернутые до пояса в солдатские одеяла, они сидели рядышком на полене перед огнем и отдыхали. Конни было неприятно прикосновение к телу грубой шерсти. Но простыня была вся мокрая.

Она сбросила одеяло и опустилась коленями на глиняный пол, держа голову поближе к огню и встряхивая волосами, чтобы скорее просохли. А он смотрел, как красиво закругляются у нее бедра, – их вид весь день завораживал его. Как плавно, роскошно переходят они в тяжелые ягодицы. А между ними – скрытые в интимном тепле самые сокровенные ее отверстия.

Он погладил ладонью ее задик, погладил медленно, с толком, ощущая каждый изгиб, каждую округлость.

– Какой добрый у тебя задик, – сказал он на своем ласковом диалекте. – У тебя он самый-самый красивый. Вот баба какой должна быть. Не то что нынешние плоскожопые девки, смотришь и не разберешь – девка это или парень. А у тебя не попка, а печка – ладная, круглая, теплая. Мужик от такой балдеет.

Он говорил это, а сам истово гладил ее круглые ягодицы, пока не побежал от них к его ладоням горячий ток. Один раз, другой коснулся он пальцами двух самых интимных отверстий ее тела, точно полоснул огненной кисточкой.

– Как хорошо, что ты и писаешь, и какаешь. Мне не нужна баба, которая ни о чем таком и слыхом не слыхала.

Конни не могла удержаться и прыснула, а он невозмутимо продолжал:

– Да, ты всамделишная, хотя и немножко сучка. Вот чем ты писаешь, вот чем какаешь; я трогаю и то и другое и очень тебя за это люблю. Понимаешь, почему люблю? У тебя настоящая ладная бабская жопа. Ей нечего стыдиться, вот так.

Он крепче прижал ладонь к ее секретным местечкам, точно дружески приветствовал их.

– Мне очень нравится, – сказал он. – Очень. Если бы я прожил всего пять минут и все это время гладил тебя вот так, я бы считал, что прожил целую жизнь! К черту весь этот индустриальный бред. Вот она – моя жизнь.

Она повернулась, забралась к нему на колени, прижалась и шепнула:

– Поцелуй меня!

Она знала: их обоих гложет мысль, что они скоро расстанутся. И загрустила.

Конни сидела у него на коленях, головой прижавшись к его груди, свободно раскинув матово‑бледные ноги; танцующее в очаге пламя высвечивало то ее руку, то его лицо. Опустив голову, он любовался складками ее тела, неровно освещенного огнем, руном ее мягких каштановых волос, темнеющих внизу живота. Он протянул к столу руку, взял принесенный ею букетик, с которого на него посыпались капли дождя.

– Цветам приходится терпеть любую погоду, – сказал он. – У них ведь нет дома.

– Даже хижины, – прошептала она.

Уверенными пальцами он воткнул несколько незабудок в треугольник каштановых волос.

– Ну вот, – сказал он. – Незабудки на месте…

Она взглянула на мелкие голубоватые цветочки внизу живота.

– Какая прелесть, – вырвалось у нее.

– Как сама жизнь, – отозвался он и воткнул рядом розовый бутон смолевки. – А это я. Как Моисей в камышах. И ты теперь меня не забудешь.

– Ты ведь не сердишься, что я уезжаю? – грустно проговорила она, глядя ему в лицо.

Оно было непроницаемо, тяжелые брови насуплены. Ничего-то в нем не прочитаешь.

– Охота пуще неволи, – сказал он.

– Я не поеду, если ты не хочешь, – прижалась она к нему.

Оба замолчали, он протянул руку и бросил еще полено в огонь. Вспыхнувшее пламя озарило его хмурое, за семью печатями лицо. Она ждала его ответа, но он так и не раскрыл рта.

– Знаешь, я думаю, что это начало разрыва с Клиффордом. Я правда хочу ребенка. И это даст мне возможность, понимаешь… – Она запнулась.

– Навязать им некий обман, – закончил он.

– Да, помимо всего прочего. А ты хочешь, чтобы они знали правду?

– Мне все равно, что они будут думать.

– А мне не все равно! Я не хочу, чтобы они меня мучили своей холодной иронией. Это так ужасно. Во всяком случае, пока я буду еще жить в Рагби-холле. Когда я совсем уеду, пусть думают что хотят.

Он помолчал, а потом спросил:

– Сэр Клиффорд ожидает, что ты вернешься к нему из Венеции?

– Да, поэтому я должна вернуться, – сказала она.

Опять воцарилось молчание.

– А рожать ты будешь тоже в Рагби?

Конни обняла его за шею.

– Придется, если ты не увезешь меня, – сказала она.

– Куда увезу?

– Куда-нибудь. Куда хочешь. Только подальше от Рагби.

– Когда?

– Когда я вернусь.

– Какой тогда смысл возвращаться? Зачем делать дважды одно и то же? – сказал он.

– Я должна вернуться. Я обещала. Дала слово. Да к тому же я ведь вернусь сюда, к тебе.

– К егерю твоего мужа?

– Это для меня не имеет значения.

– Не имеет? – Он немного подумал. – А когда же ты все-таки решишь совсем уйти? Когда точно?

– Пока не знаю. Вот вернусь из Венеции. И вместе решим.

– Что решим?

– Я все скажу Клиффорду. Я должна ему сказать.

– Скажешь?

И опять он как набрал в рот воды. Конни крепко обняла его.

– Не осложняй мне все, – попросила она.

– Что не осложнять?

– Мою поездку в Венецию и все дальнейшее.

Легкая, чуть насмешливая улыбка скользнула по его лицу.

– Я ничего не осложняю, – сказал он. – Я просто хочу понять, что действительно тобой движет. По-видимому, ты сама не понимаешь себя. Ты хотела бы потянуть время, уехать и все еще раз обдумать на стороне. Я не виню тебя. Думаю, что ты поступаешь мудро. Возможно, ты предпочтешь остаться хозяйкой Рагби. Нет, я не виню тебя. Мне нечего тебе предложить. У меня нет Рагби. Ты знаешь, что я могу тебе дать. Нет, нет, я думаю, ты права! И я вовсе не горю желанием навязать тебе свою жизнь. Не хочу быть у тебя на содержании. Есть ведь еще и эта сторона.

«Он мучает меня, – подумала Конни, – чтобы поквитаться».

– Но ты ведь любишь меня? – спросила она.

– А ты?

– Ты же знаешь, что люблю. Это очевидно.

– Что верно, то верно. Так когда ты хочешь соединиться со мной?

– Я же сказала – вернусь, и мы все-все устроим. Ну что ты меня терзаешь! Вот теперь мне надо успокоиться и привести в порядок мысли.