Дэвид Лоуренс – Любовник леди Чаттерли (страница 44)

– Конечно! Ни разум, ни воля у меня не изувечены войной. А ноги… Что ж, ноги правителям не так и нужны. Да, я могу управлять народом в каких-то пределах. У меня нет ни грана сомнения. Подари мне сына, и он будет править после меня.

– Но он не будет твоим кровным сыном, – проговорила она, запинаясь. – Может статься, он будет принадлежать не к твоему классу.

– А мне все равно, кто будет его природный отец, при условии что им будет физически крепкий мужчина с нормальными умственными способностями. Отдай мне ребенка от здорового, умственно полноценного мужчины, и я сделаю из него совершенный образчик Чаттерли. Не важно, кем мы зачаты, важно, куда судьбе заблагорассудится поместить нас. Поместите любого ребенка среди правящего класса – и он вырастет прекрасным его представителем. А поместите в простонародную среду, и он вырастет плебеем, продуктом своего класса. Влияние окружающей среды на ребенка – главнейший фактор воспитания.

– Так, значит, простые люди не составляют особого класса и не кровь делает аристократа аристократом?

– Отнюдь, дитя мое! Все это романтические бредни. Аристократия – это судьба. Так же как и народ. Индивидуальные свойства не играют роли. Весь фокус заключается в том, в какой среде ребенок вырос, сформировалась его личность. Аристократия – это не отдельные люди, это образ жизни. И наоборот, образ жизни раба делает его тем, что он есть.

– Значит, такой вещи, как всеобщее равенство, не существует?

– Это как смотреть. Желудок, который требует пищи, есть у всех. Но ежели взглянуть с другой стороны – я говорю о двух видах деятельности: творческой и исполнительской, – между правящим и подчиненным классом пролегает пропасть. Эти две социальные функции диаметрально противоположны. Но ведь именно они определяют индивидуальные свойства личности.

Конни слушала разглагольствования мужа, не переставая изумляться.

– Может, двинемся дальше? – предложила она. И Клиффорд опять запустил мотор. Он высказался, и на него опять нашла странная тупая апатия, которая так действовала ей на нервы. «Въедем в лес, – решила она, – и я постараюсь больше не спорить».

Впереди, точно по дну ущелья, бежала верховая тропа, зажатая с двух сторон орешником, над которым высились голые еще, серые кроны деревьев. Кресло, отдуваясь, въехало в море нежных незабудок, светлеющих в тени кустов. Клиффорд старался держаться середины, где незабудки были кем-то уже примяты. И все-таки позади оставался проложенный в цветах след. Идя за креслом, Конни видела, как колеса, подпрыгивая на неровностях, давили голубые пики дубровок, белые зонтики лесного чая и крошечные желтые головки бальзамова яблока. Каких только цветов тут не было, уже синели озерца и первых колокольчиков.

– Да, ты права, сейчас в лесу очень красиво, – сказал Клиффорд, – просто поразительно! Нет ничего прекрасней английской весны!

Слова прозвучали так, будто это весеннее буйство было вызвано к жизни парламентским актом. Английская весна! А почему не ирландская, не еврейская? Кресло медленно подвигалось вперед, мимо высоких литых колокольчиков, стоящих навытяжку, как пшеница в поле, прямо по серым разлапистым лопухам.

Доехали до старой вырубки, залитой ослепительно-ярким солнцем. В его лучах ярко-голубые колокольчики переливались то сиреневым, то лиловым. Папоротники тянули вверх коричневые изогнутые головки, точно легион молодых змеек, спешащих шепнуть на ухо Еве новый коварный замысел.

Клиффорд катил в сторону спуска, Конни медленно шла следом. На дубах уже лопались мягкие коричневатые почки. Всюду из корявой плоти дерев выползали первые нежные початки. Старые дремучие дубы опушались нежно-зелеными мятыми листочками, парящими на коричневатых створках, которые топырились совсем как крылья летучей мыши. Почему человеку не дано обновляться, выбрасывая свежие молодые побеги? Бедный, безвозвратно дряхлеющий человек!

Клиффорд остановил кресло у спуска и посмотрел вниз. Колокольчики затопили весь склон, источая теплое голубое сияние.

– Цвет сам по себе очень красивый, – заметил Клиффорд, – но на холст его не перенесешь. Не годится.

– Само собой, – рассеянно ответила Конни: мысли ее витали далеко отсюда.

– Рискнуть разве проехаться до источника? – сказал Клиффорд.

– А кресло обратно поднимется?

– Надо попробовать. Кто не рискует, тот не выигрывает.

И кресло начало медленно двигаться вниз по широкой верховой тропе, синевшей дикими гиацинтами. О самый утлый из всех мыслимых кораблей, бороздящий гиацинтовые заводи! О жалкая скорлупка среди последних неукрощенных волн, участник последнего плавания нашей цивилизации! Куда ты правишь свой парус, чудо-юдо, корабль на колесах? Клиффорд, спокойный, довольный собой, в старой черной шляпе, твидовом пиджаке, неподвижный, внимательный, не выпускал штурвала. О капитан, мой капитан, закончен наш поход! Хотя, может, и не совсем! Конни в сером домашнем платье двигалась в кильватере, не спуская глаз с подпрыгивающего на спуске кресла.

Миновали узкую стежку, ведущую к егерской сторожке. Слава богу, тропинка уже кресла – двоим не разойтись. Наконец спуск окончен, кресло повернуло и скрылось за кустами. Конни услыхала позади легкий свист. Она резко обернулась: следом за ней спускался егерь, позади бежала его собака.

– Сэр Клиффорд хочет посетить сторожку? – спросил он, глядя ей прямо в глаза.

– Нет, он едет к источнику.

– А‑а, хорошо! Тогда я могу отлучиться. До вечера! Буду ждать около десяти у калитки в парк. – И он опять поглядел ей прямо в глаза.

– Да, – выдохнула она.

Из-за поворота донесся звук рожка: Клиффорд сигналил Конни. «Ау!» – откликнулась она. По лицу егеря пробежала не то мысль, не то воспоминание, он легко провел ладонью по ее груди. Она испуганно глянула на него и побежала вниз, еще раз крикнув Клиффорду. Егерь смотрел сверху, как она бежит, повернулся – едва заметная усмешка коснулась его губ – и пошел дальше своей дорогой.

Клиффорд тем временем медленно взбирался по склону соседнего холма, где на полдороге вверх среди темных лиственниц бил ключ. Конни догнала его у самой воды.

– А скакун у меня лихой? – сказал Клиффорд, погладив подлокотник кресла.

Конни смотрела на огромные серые лопухи, которые торчали, как привидения, под первыми лиственницами, их называют здесь «ревень Робин Гуда». Тихо и мрачно было вокруг, зато в самом источнике весело булькала вода. Цвели очанки, вверх тянулись крепкие острия голубых дубровок… Вдруг у самой воды зашевелился желтоватый песок. Крот! Он выползал, разгребая землю розовыми лапками и смешно мотая слепым рыльцем с задранным кверху розовым пятачком.

– Можно подумать, он видит кончиком носа, – заметила Конни.

– Во всяком случае, он служит ему не хуже, чем глаза. Ты будешь пить?

– А ты?

Она сняла с ветки эмалированную кружку; наклонившись над источником, зачерпнула воды и протянула Клиффорду. Он стал пить маленькими глотками. Потом Конни зачерпнула еще раз и тоже сделала глоток.

– Холодная! – задохнулась она.

– Хороша! Ты хотела пить?

– А ты?

– Хотел, но не стал говорить.

Конни слышала, как стучит по дереву дятел, как шумит мягко, таинственно ветер в ветвях лиственниц. Она взглянула наверх. По небесной сини плыли белые пухлые облака.

– Облака! – сказала она.

– Не тучи же! – возразил он.

По песку у источника мелькнула тень: крот вылез наружу и заторопился куда-то.

– Какая мерзкая тварь, надо бы его убить, – проговорил Клиффорд.

– Да ты глянь на него, вылитый пастор на кафедре!

Конни сорвала цветок лесного чая и протянула Клиффорду:

– Аромат свежего сена! Такими духами душились в прошлом веке особы романтического склада.

Надо, однако, отдать им должное, головы у них при этом работали отлично.

Конни опять посмотрела на небо.

– Боюсь, будет дождь, – сказала она.

– Дождь? С чего бы это? Тебе хочется, чтобы пошел дождь?

Двинулись в обратный путь. Клиффорд ехал вниз осторожно. Спустились в затененную лощину, повернули вправо и шагов через сто оказались у подножия длинного склона, залитого синевой колокольчиков.

– Ну, старина, вперед! – сказал Клиффорд, свернув на уходящую вверх тропу.

Подъем был крутой и ухабистый. Кресло ехало вперед неохотно, с трудом. Но все-таки ехало – то быстрее, то со скоростью черепахи; когда добрались до лужайки гиацинтов, кресло чихнуло, дернулось, еще немного протащилось, оставив позади гиацинты, и встало.

– Погуди, – предложила Конни, – может, егерь услышит и подтолкнет тебя. Впрочем, это я и сама могу.

– Пусть оно лучше передохнет, – предложил Клиффорд. – Подложи, пожалуйста, под колесо камень.

Конни нашла камень, и они стали ждать. Спустя немного времени Клиффорд опять включил мотор. Кресло вздрагивало, дергалось, как паралитик, издавая непонятные звуки.

– Давай я толкну, – предложила Конни, встав сзади кресла.

– Ни в коем случае, – запретил Клиффорд. – Его изобрели не затем, чтобы толкать. Подвинь опять камень.

И снова молчание, снова попытка сдвинуться с места, еще более неудачная.

– Не упрямься, позволь мне толкнуть, – настаивала Конни, – или посигналь, чтобы пришел егерь.

– Подожди!

Конни ничего не оставалось, как ждать. Клиффорд еще раз попытался тронуться с места и только совсем испортил дело.

– Если не хочешь, чтобы я толкала, посигналь егерю, – сказала Конни.