Дэвид Лоуренс – Любовник леди Чаттерли (страница 46)

Но он, посмотрев ей в глаза, повелительно кивнул. И она подчинилась. Егерь поднял кресло, она с силой дернула, и кресло качнулось.

– Ради бога, осторожнее! – испугался Клиффорд.

Но ничего страшного не произошло, а тормоз отпустило. Егерь подложил камень под колесо и сел на скамейку передохнуть: сердце у него бешено колотилось, от лица отлила кровь, он был на грани обморока. Конни поглядела на него и чуть не заплакала от возмущения. Опять воцарилось молчание. Она видела, как дрожат его руки, лежащие на коленях.

– Вам плохо? – спросила она, подойдя к нему.

– Нет, конечно! – почти сердито ответил он.

Тишина стала мертвой. Белокурый затылок Клиффорда не двигался. Даже Флосси стояла, точно окаменев. Небо все сильнее заволакивало тучами.

Наконец Меллорс вздохнул и высморкался в большой красный платок.

– Никак силы не вернутся после воспаления легких, – сказал он.

И опять никто не отозвался. Конни подумала, сколько же сил съело воспаление легких, если он надеялся без труда поднять это кресло с весьма увесистым Клиффордом. Только бы его здоровье не подорвалось совсем.

Егерь поднялся, опять взял куртку, перекинул ее через поручень кресла:

– Вы готовы, сэр Клиффорд?

– Я жду вас.

Меллорс нагнулся, убрал из-под колеса камень и налег всем телом на поручень. Таким бледным Конни никогда не видела его. И таким отрешенным. Клиффорд был довольно плотный мужчина; а подъем довольно крутой. Конни встала рядом с егерем.

– Я тоже буду толкать! – сказала она.

И принялась толкать с силой, какую женщине придает злость и негодование. Коляска пошла быстрее. Клиффорд обернулся.

– Это так уж необходимо? – спросил он.

– Да! Ты что, хочешь убить человека? Если бы ты не упрямился и сразу позволил толкать…

Но она не окончила фразы – стала задыхаться. Толкать коляску оказалось не так-то легко.

– Потише, потише, – проговорил идущий рядом мужчина, чуть улыбнувшись глазами.

– А вы уверены, что не надорвались? – спросила она; внутри у нее все клокотало от ярости.

Он помотал головой. Конни взглянула на его узкую загорелую руку. Эта рука ласкала ее. Она никогда раньше не приглядывалась к его рукам. В них был тот же странный внутренний покой, который исходил от всего его существа. И ей так захотелось взять сейчас его руку и крепко сжать. Душа ее рванулась к нему: он был так молчалив, так недосягаем. А он вдруг ощутил, как ожила, напряглась в нем плоть. Толкая коляску левой рукой, правую он опустил на ее белое округлое запястье и стал ласкать. И точно огненный язык лизнул его сверху вниз вдоль спины. Конни быстро нагнулась и поцеловала его руку. И все это в присутствии холеного недвижного затылка Клиффорда.

Добравшись до верха, остановились, к радости Конни, передохнуть. У нее нет-нет и мелькала мысль: хорошо бы эти два мужчины стали друзьями, один – ее муж, другой – отец ребенка, чего бы не поладить. Но теперь она убедилась в полной несбыточности этой надежды. Эти мужчины были противопоказаны один другому, несовместимы, как огонь и вода. Они готовы были стереть друг друга с лица земли. И Конни первый раз в жизни осознала, какое тонкое и сложное чувство ненависть. Первый раз она отчетливо поняла, что ненавидит Клиффорда, ненавидит лютой ненавистью. Она бы хотела, чтобы он просто перестал существовать. И что странно: ненавидя его, честно признаваясь себе в этом, она чувствовала освобождение и жажду жить. «Да, я ненавижу его и жить с ним не буду», – пронеслось у нее в голове.

На ровной дороге егерю было нетрудно одному толкать кресло.

Чтобы продемонстрировать полнейшее душевное равновесие, Клиффорд завел разговор о семейных делах: о тетушке Еве, живущей в Дьепе, о сэре Малькольме, который спрашивал в письме, как Конни поедет в Венецию – с ним в поезде или с Хильдой в ее маленьком авто.

– Я, конечно, предпочитаю поезд, – сказала Конни. – Не люблю длинные поездки в автомобиле, летом такая пылища. Но мне бы хотелось знать и мнение Хильды.

– А она, наверное, захочет ехать с тобой.

– Скорее всего! Подожди, я помогу, опять начинается подъем. Знаешь, какое тяжелое кресло!

Она опять пошла рядом с егерем, толкая кресло по усыпанной розоватым гравием тропе. Ее нисколько не волновало, что их могут увидеть вместе.

– Почему бы не оставить меня здесь и не позвать Филда? Эта работа ему по силам, – сказал Клиффорд.

– Да тут уж близко, – ответила Конни, тяжело дыша. Но, преодолев подъем, опять остановились на отдых, и у нее и у Меллорса пот лил по лицу градом. И странная вещь – поначалу они чувствовали холодную отчужденность, но совместное старание опять сблизило их.

– Большое спасибо, Меллорс, – проговорил у дверей дома Клиффорд. – Просто надо сменить мотор, вот и все. Зайдите на кухню, там вас покормят. Время обеденное.

– Благодарю вас, сэр Клиффорд. По воскресеньям я обедаю у матушки.

– Ну как знаете.

Меллорс надел куртку, бросил взгляд на Конни и козырнул.

Конни поднялась наверх разъяренная. За обедом она дала волю чувствам:

– Почему ты с таким пренебрежением относишься к другим людям?

– К кому, например?

– К нашему лесничему. Если это привилегия правящего класса, мне тебя жалко.

– А в чем, собственно, дело?

– Человек был тяжело болен. И все еще физически не окреп. Поверь мне, будь я у тебя в услужении, ты бы насиделся сегодня в лесу в этом идиотском кресле.

– Охотно верю.

– Вообрази, это он сидит в кресле с парализованными ногами и ведет себя как ты сегодня, – интересно, что бы ты сделал на его месте?

– Моя дорогая христианочка, это смешение людей и личностей отдает дурным тоном.

– А твое гнусное чистоплюйское презрение к людям отдает… отдает… даже слов не нахожу. Ты и твой правящий класс с этим вечным noblesse oblige![26]

– К чему же мое положение обязывает меня? Питать никому не нужное сострадание к моему егерю? Нет уж, увольте. Уступаю это моей жене – воинствующей христианке.

– Господи, он ведь такой же человек, как ты.

– Мой егерь мне служит, я плачу ему два фунта в неделю и даю кров. Что еще надо?

– Плачу! За что ты ему платишь эти два фунта плюс кров?

– За его службу.

– Служба! Я бы на его месте сказала тебе – не нужны мне ни ваши фунты, ни ваш кров.

– Вероятно, и он бы не прочь это сказать. Да не может позволить себе такой роскоши.

– И это значит управлять людьми! Нет, тебе это не дано, не обольщайся! Просто слепая судьба послала тебе больше денег, чем другим. Вот ты и нанимаешь людей работать на себя за два фунта в неделю под угрозой голодной смерти. И это называется управление. Никому от тебя никакой пользы. Ты – бесчувственный сухарь. Носишься со своими деньгами, как обыкновенный жид.

– Очень элегантно изволите выражаться, леди Чаттерли.

– Уверяю тебя, ты был не менее элегантен сегодня в лесу. Мне стыдно, безумно стыдно за тебя. Мой отец во сто раз человечнее тебя, прирожденного аристократа.

Клиффорд потянулся к звонку пригласить миссис Болтон. Вид у него был явно обиженный.

Конни пошла наверх, шепча про себя в ярости: «Покупать людей! Дудки, меня-то он не купил. И я не обязана жить с ним под одной крышей. Дохлый джентльменишка с гуттаперчевой душой. А как они умеют пускать пыль в глаза своими манерами, ученостью, благородством. На самом-то деле душа у них пустая, как мыльный пузырь!»

Наверху ее мысли переключились на более приятный предмет: как уйти вечером из дому, чтобы никто не заметил. И постепенно злость ее на Клиффорда прошла. Глупо тратить на него нервы, глупо ненавидеть его. Самое разумное – не питать к нему никаких чувств. И конечно, не посвящать его в их с Меллорсом любовь. Сегодняшняя ссора имела долгую историю. Он всегда корил ее тем, что она слишком фамильярна со слугами, она же считала его высокомерное отношение к простым людям глупым, черствым и бессмысленным.

И Конни сошла вниз в своем обычном, покойном и серьезном настроении. У Клиффорда же не на шутку разыгралась желчь. И чтобы успокоиться, он взялся за чтение. Конни заметила, что в руках у него французская книга.

– Ты читала Пруста? – спросил Клиффорд, поднимая глаза от страницы.

– Пыталась, но он навевает на меня сон.

– И все-таки это замечательный писатель.

– Возможно, но скучен невероятно. Сплошное умствование, никаких эмоций. Только поток слов, описывающих эмоции. Я так устала от этих самодовлеющих умников.

– Ты предпочитаешь самодовлеющих дураков?

– Не знаю. Но ведь в жизни имеется, наверное, что-то среднее.

– Может, и имеется. А я люблю Пруста за его утонченный, с хорошими манерами анархизм.