Дэвид Лоуренс – Любовник леди Чаттерли (страница 22)

– Да. Их неизбывная скука, недовольство, злоба губят воздух, жизненные силы в нем. Я просто уверена в этом.

– А может, некие атмосферные условия понижают жизненные силы людей?

– Нет, это человек губит мир, – стояла на своем Конни.

– Рубит сук, на котором сидит, – подытожил Клиффорд.

Моторчик в кресле натужно похрипывал. На зарослях лещины повисли золотистые сережки, на солнечных прогалинах раскрылись ветреницы, ликуя и радуясь жизни, – точно память о прошлом, когда так же радоваться жизни могли и люди. Пахли цветы, как яблоневый цвет. Конни собрала Клиффорду букетик.

Он принялся с любопытством перебирать цветы.

– «Покоя непорочная невеста», – процитировал он из Китса. – По-моему, это сравнение больше подходит к цветам, нежели к греческим амфорам.

– Непорочная… порочный – какое ужасное слово! – воскликнула Конни. – Опорочить все на свете могут только люди.

– Ну, как сказать… «Все на свете могут эти, как их… слизняки», – перешел он на детскую дразнилку.

– Да нет, слизняки лишь пожирают все подряд, никакая иная, кроме человека, живность не порочит природу.

Она рассердилась на Клиффорда: вечно он все обращает в пустые слова. Фиалки у него – по Мильтону – «нежнее Юноновых век», ветреницы – по Китсу – «непорочные невесты». Как ненавистны ей слова, они заслоняют жизнь, они-то как раз и порочат все на свете, готовые слова и сочетания высасывают соки из всего живого.

Не удалась эта прогулка. Меж Клиффордом и Конни возникла некая натянутость. Оба пытались ее не замечать, но от этого она не пропадала. Вдруг со всей силой женского наития Конни начала рвать узы, связующие ее с Клиффордом. Хотелось освободиться от него, от пут его ума, слов, от его одержимости собственной персоной, неизбывной, нескончаемой самовлюбленной болтовни.

Снова зарядили дожди. Но через день Конни пошла в лес, не убоявшись погоды. И сразу направилась к сторожке. Дождь был совсем не холодный, лес стоял молчаливый и задумчивый, скрытый пеленой измороси.

Вот и поляна. Никого! Сторожка заперта. Конни села на бревенчатое крыльцо под навесом, свернулась в комочек, чтобы подольше сохранить тепло. Так и сидела, глядя на дождь, слушала, как он едва слышно шуршит по земле, как вздыхает ветер в вершинах деревьев, хотя казалось, ветра нет вообще. Вокруг стояли могучие дубы, почерневшие от дождя, полные жизни, дерзко раскинув сильные ветви. Травы на земле почти не было, там и сям выглянули первоцветы, кое-где виднелись кусты калины и сизо-бурые заросли куманики. Прошлогодний папоротник полег и скрылся за зелеными круглыми листиками анемонов. Может, здесь одно из неопороченных мест. Неопороченное! А весь мир погряз в пороке.

Но не все можно опорочить. Банку сардин, например. А сколько на свете таких женщин, закрытых со всех сторон! Сколько мужчин! Но земля беззащитна, ее всякий опорочит…

Дождь стихал. В дубраве чуть посветлело. Конни встала, хотела идти дальше, однако с места не тронулась. Ее уже пробирал холод. Но обида, снедавшая душу, давила и не пускала, сковала по рукам и ногам.

Опорочена! Да, она опорочена, хотя ее никто и пальцем не тронул. Опороченность мертвыми словами неприлична, а мертвые идеи – словно навязчивый бред.

Подбежала мокрая бурая собака, но не залаяла, завиляла хвостом, слипшимся, точно перо, торчком. Следом вышел мужчина в мокрой черной клеенчатой, как у шоферов, куртке. Лицо у него тронул румянец. Конни показалось, что он внутренне напрягся, хотя и не замедлил шаг; а она так и стояла на сухом пятачке под навесом. Он молча козырнул и двинулся прямо на нее. Конни посторонилась.

– Я ухожу, – сказала она.

– Вы ждали, чтоб зайти? – спросил он, глядя мимо Конни на сторожку.

– Да нет, я всего несколько минут под навесом посидела, – спокойно и с достоинством ответила она.

Он посмотрел на женщину. Похоже, она замерзла.

– Значит, у сэра Клиффорда второго ключа не нашлось, – вывел он.

– Нет – и не надо. Здесь, на крыльце, сухо. До свидания! – Как ей претил его просторечный выговор!

Он внимательно посмотрел на нее. Потом, подняв полу куртки, сунул руку в карман брюк и вытащил ключ:

– Хотите – берите, вот вам ключ, а я птичник в другом месте устрою.

Конни посмотрела ему в лицо:

– Не понимаю.

– Чего же понимать-то? Я найду, где фазанов растить. Вам здесь нравится, вот и приходите. И я под ногами у вас вертеться не буду. – Говорил он очень небрежно, глотая звуки, и Конни не сразу поняла, что он имеет в виду.

– Зачем вы коверкаете язык? Говорите как положено, – холодно уронила она.

– Надо ж! А я‑то думал, я как положено.

Конни замолчала, в душе разгорался гнев.

– Так, значит, коли вам ключ надобен, забирайте. Или нет, погодите уж до завтрева. Я уж тут приберу, чтоб все чин чинарем было.

Конни разозлилась не на шутку:

– Мне не нужен ваш ключ! Я не хочу, чтоб вы отсюда уходили! Я не собираюсь выгонять вас из собственной сторожки. Мне просто хотелось иногда приходить сюда, посидеть, как сегодня. Впрочем, и на крыльце неплохо, так что оставим этот разговор.

В голубых глазах егеря вспыхнул недобрый огонек.

– Что вы, – заговорил он, снова растягивая звуки и проглатывая окончания. – Вашей милости здесь рады, как солнышку ясному, пожалте, вам и ключ, и все, что душеньке угодно. Только у меня тут работы непочатый край, за птицей глаз да глаз нужен. Зимой-то я сюда и не заглядываю, а вот весной для сэра Клиффорда фазанов надобно растить… Разве вашей милости угодно, чтоб я тут мельтешил да стучал-колотил, пока вы тут?

Конни слушала со смутным удивлением.

– С чего вы взяли, что помешаете мне? – спросила она.

Он пытливо посмотрел на нее.

– Вот незадача! – бросил он значительно. Конни покраснела.

– Ну что ж! – наконец решилась она. – Не стану вас беспокоить. Хотя я не прочь посидеть тут и посмотреть, как вы возитесь с птицами. Мне это даже по душе. Но раз вы считаете, что я вам помешаю, не бойтесь, я не стану вам докучать. Вы же не у меня служите, а у сэра Клиффорда.

Странно прозвучали эти слова, с чего бы? Но задумываться она не стала.

– Что вы, ваша милость. Эта сторожка принадлежит вам. Она к вашим услугам в любое время. А меня можно за неделю отсюда выдворить. Стоит только…

– Только – что? – опешила Конни.

Он по-шутовски заломил шляпу:

– Стоит вам только захотеть – и сторожка ваша, приходите когда хотите. Я не буду под ногами крутиться.

– Ну зачем вы так! Вы же культурный человек. Вы, может, думаете, я вас боюсь? Почему я вообще должна на вас внимание обращать? Какое мне дело, тут вы или нет? Почему это должно меня волновать?

Он посмотрел ей в лицо, и губы его тронула недобрая усмешка.

– Ни в коей мере вас это волновать не должно, ваша милость. Ни в коей мере.

– Тогда в чем же дело?

– Прикажете сделать для вас второй ключ?

– Нет уж, благодарю вас! Не нужно.

– Я все ж сделаю. Пусть будет два ключа.

– Мне кажется, вы чересчур дерзки. – Конни раскраснелась, задышала тяжело и натужно.

– Что вы, что вы! – торопливо проговорил он. – Не говорите так! Что вы! Ничего такого и в мыслях не держал. Только подумал: раз вы сюда пришли, мне убираться надо, другое место искать. Но раз ваша милость на меня внимания обращать не будет, тогда… это же сэра Клиффорда сторожка, и все – как ваша милость пожелает. Как вам угодно; только на меня уж вы внимания не обращайте, я уж со своей работенкой буду ковыряться.

Конни ушла, так и не решив, то ли над ней посмеялись и нанесли смертельную обиду, то ли егерь и впрямь говорил что думал: ему показалось, что она хочет выдворить его из сторожки. У нее и в мыслях такого нет! Да и не столь уж он важная персона! Так, какой-то придурковатый мужлан.

Так и пошла она домой, не зная толком, как отнестись к словам егеря.

Глава 9

У Конни проснулась необъяснимая неприязнь к Клиффорду. Более того: ей стало казаться, что она давно, с самого начала, невзлюбила его. Не то чтоб возненавидела, нет, ее чувство не было столь сильным. Просто неприязнь, глубокое физическое неприятие. Ей пришло в голову, что и замуж за него она вышла по этой неприязни, в ту пору затаившейся и в душе, и в плоти. Хотя она, конечно же, понимала, что в Клиффорде ее привлек и увлек его ум. Клиффорд казался ей в чем-то неизмеримо выше ее самой, он подчинил ее своей воле.

Но увлечение умственным прошло, лопнуло как мыльный пузырь, и тогда из глубин ее естества поднялось и заполнило душу физическое отвращение. Только сейчас поняла Конни, сколь сильно жизнь ее источена этим отвращением.

Никому-то она не нужна, ни на что-то она не способна. Кто бы помог, поддержал, но на всем белом свете не сыскать ей помощи. Общество ужасно, оно словно обезумело. Да, цивилизованное общество обезумело. Люди, как маньяки, охотятся за деньгами да за так называемой любовью. На первом месте с большим отрывом – деньги. И каждый тщится преуспеть, замкнувшись в своей одержимости деньгами и любовью. Посмотреть хотя бы на Микаэлиса! Вся его жизнь, все дела – безумие! И любовь его – тоже безумие!

Клиффорд не лучше. Со своей болтовней! Со своей писаниной! Со своим остервенелым желанием пробиться в число первых! Все это тоже безумие. И с годами все хуже и хуже – настоящая одержимость!

Страх лишал Конни последних сил. Хорошо еще, что сейчас не она, а миссис Болтон в мертвой хватке у Клиффорда. И сам он этого не сознавал. Как и у многих безумцев, серьезность его болезни можно проверить по тем проявлениям, которых он сам не замечает, которые затерялись в великой пустыне его сознания.