Дэвид Лоуренс – Любовник леди Чаттерли (страница 24)
Но роман, подобно сплетне, может всколыхнуть такое сострадание или неприятие, которое разрушающе и умертвляюще подействует на наше сознание. Роман ведь может прославлять и самые низменные чувства, коль скоро они почитаются обществом «чистыми». Тогда роман, подобно сплетне, становится злонамеренным, даже более злонамеренным, чем клеветническая сплетня, ибо роман, предположительно, всегда защищает добро. Миссис Болтон в своих рассказах всегда защищала добро. «Он оказался недостойным человеком, ведь она такая славная». Хотя даже со слов миссис Болтон Конни поняла: женщина, о которой идет речь, из тех, кто мягко стелет, да потом жестко спать, а мужчина пусть и гневлив, но прямодушен. Именно за гневное прямодушие он прослыл «недостойным», а лицемерная женщина объявлена «славной». Вот по какому злонамеренному, но обывательски привычному руслу направлялось сочувствие миссис Болтон.
Оттого-то и стыдно слушать сплетни. Оттого-то и стыдно читать едва ли не все романы, в особенности самые популярные. Читатель в наши дни откликается, лишь когда взывают к его порокам.
Тем не менее в рассказах миссис Болтон деревня Тивершолл представала совсем в ином свете; отнюдь не скучная, сонная заводь, как казалось со стороны, а страшный водоворот роковых страстей. Клиффорд знал многих селян в лицо, Конни – лишь двоих-троих. Рассказы миссис Болтон, казалось, живописали не английский поселок, а африканские дебри.
– Вы, конечно, уж слышали о свадьбе мисс Олсоп! Надо ж! На прошлой неделе замуж вышла. Ну да знаете вы мисс Олсоп, дочь старика Джеймса, сапожника. У них еще дом на Диком поле. Так вот, старик прошлой зимой помер. Восемьдесят три года, а все крутился как молодой. А тут, надо ж, поскользнулся на бугре, что в Добролесье, – там ребятня с горки каталась – и сломал ногу. Тут бедняге и конец пришел. Надо ж – такая смерть! Ну так вот, деньги он все оставил дочери, Тетти, а сыновьям – ни гроша. А Тетти-то уж в годах, на пять лет старше… Да, ей осенью пятьдесят три стукнуло. Они хоть все веры и сектантской, но страсть как богомольны. Тетти лет тридцать в воскресной школе занятия вела, покуда отец не умер. А потом закрутила с одним мужиком из Кинбрука, может, вы и видели его: немолодой, нос такой сизый, одевается щегольски. Уилкок ему фамилия, на дровяном складе у Гаррисона работает. Ему лет шестьдесят пять, не меньше, а посмотреть на них с Тетти, ну прямо как голубки воркуют, идут под руку, расцеловываются у ворот. А то еще она к нему на колени сядет и выставится из окна на всеобщее обозрение, а окно большое, выступом таким, – это в ее доме на Диком поле. У Уилкока уж сыновьям за сорок. Сам всего два года как овдовел. Кабы мертвые могли из могил восставать, старый Джеймс Олсоп непременно б к дочери заявился да приструнил ее – при жизни-то в строгости держал! А вот теперь поженились. Уехали жить в Кинбрук, говорят, она с утра до ночи чуть не в ночной рубашке по дому разгуливает – вот уж пугало так пугало! Смотреть противно, когда на старости лет такое непотребство творят. Ей-богу, хуже молодых! Это все кино, по-моему, виновато. Но разве людей удержишь! Я все время говорю: надо смотреть фильмы для души полезные, и упаси господь от всяких там мелодрам да любовных картин! Хоть бы детей уберегли! А вон как все оборачивается: старые хуже малых. Уму непостижимо! Вот и говори после этого о морали! Всем наплевать. Всяк живет как вздумается. И не очень-то страдают, прямо скажу. Правда, сейчас безобразят меньше, на шахтах работы почти нет, значит, и денег в обрез. Зато роптать стали, вот беда, причем особо стараются бабы! Мужики-то знай работают да терпят, что им еще, беднягам, остается! А вот женщины прямо из кожи лезут вон. Сначала пускают пыль в глаза, жертвуют деньги на свадебный подарок принцессе Марии, а потом видят, что ей досталось, и с зависти чуть не бесятся: «Ишь, ей меховщики шесть шуб отвалили! Лучше б мне одну! И зачем я только десять шиллингов отдала! Небось от принцессы и гроша не дождешься! Я плаща купить не в состоянии, мой старик крохи домой приносит, а этой крале, вишь, вагонами добро отгружают. Пора б и нам, беднякам, деньжата иметь, хватит богачам роскошествовать. Стыдоба – на плащ денег не скопить!» – «Будет вам, – говорю, – скажите спасибо, что сыты и одеты, и без обновки проживете!» Тут уж все разом на меня: «А‑а! Небось принцесса Мария в обносках ходить да при этом еще и судьбу благодарить не станет, а нам, значит, шиш? Таким, как она, вагоны шмоток, а мне и плаща купить не на что! Стыд и срам! Подумаешь, принцесса! Цветет и пахнет! Дело все в ее деньгах. А их у нее куры не клюют; а деньги, как известно, к деньгам идут. Вот мне почему-то никто и гроша не подаст, а чем я хуже! Только про образованность не заводите! Не в этом дело, а в деньгах. Мне вот позарез плащ нужен, а не купить, денег нет». Только о тряпках и думают. Не задумываясь за зимнее пальто семь, а то и восемь гиней выложат – это шахтерские-то дочери, прошу не забывать. За летнюю шляпку двух гиней не пожалеют! Нарядятся и идут в церковь. В мое-то время девчонки и дешевым шляпкам были рады-радешеньки. Они там в своей методистской церкви праздник какой-то справляли, так для ребятишек, что в воскресную школу ходят, помост поставили, огромный, чуть не до потолка. И я собственными ушами слышала, как мисс Томпсон – она занимается с девочками-первогодками – сказала, что там нарядов на детишках не меньше чем на тысячу фунтов! Такое уж наше время! Его вспять не повернешь. У всех на уме одни только тряпки. Что у девчонок, что у мальчишек. Парни тоже каждый грош на себя тратят: одежда, курево, выпивка в шахтерском клубе, поездки в Шеффилд по два раза в неделю. Нет, жизнь стала совсем иной. Молодые ничего не боятся, никого не почитают. Кто постарше, те поспокойнее, подобрее, умеют женщине уступить, лучшее отдать. До добра это, правда, тоже не доводит. Женщины – сущие ангелы с рожками! А молодые парни в отцов своих не пошли. Ничем не поступятся, не пожертвуют, ни-ни. Все только для себя. Скажешь им: «Не трать все деньги, подумай о доме!» А они: «Успеется! А пока молод, нужно веселиться! Остальное подождет!» Да, молодежь нынешняя и груба, и себялюбива, знаете ли. Все заботы на старших перекладывают. Куда ни посмотри – везде хуже некуда.
И Клиффорду совершенно по-новому представился шахтерский поселок. Он всегда побаивался тамошнего люда, но полагал, что живут они тихо и спокойно.
– И что же, расхожи ли средь них социалистические или большевистские веяния? – спросил он.
– Не без этого! Послушали б вы местных горлодеров. Правда, больше всего опять-таки бабы надрываются, из тех, кто по уши в долгах. Мужики их и не слушают. Нет, наш Тивершолл красным никогда не станет. Народ у нас тихий, скромный. Иной раз какой смутьян из молодых высунется. Да и то не из-за политики, а ради собственного кармана, чтобы заработать побольше да тут же спустить на выпивку, да чтоб в Шеффилд лишний раз съездить. Больше им и не нужно ничего. Как в карманах пусто, тут и начинают слушать красных пустобрехов. Но всерьез им никто не верит.
– Значит, вы полагаете, что опасности нет?
– Никакой! Если жизнь хорошая, смуты не будет. А уж если надолго черная полоса затянется, молодежь может и взбрыкнуть. Говорю вам: эти баловни только себя любят. Но, право, даже не представляю, способны ли они на что-нибудь, – разве что гонять на мотоциклах да с девицами в Шеффилде на танцульки ходить. Они всерьез ни к чему не относятся. И не заставишь их никак. Те, кто посерьезнее, надевают вечерние костюмы и едут в Шеффилд, покрасоваться перед девушками в танцзале, потанцевать всякие там новомодные чарльстоны. Иной раз автобус полнехонек: парни все приодеты, наши шахтерские парни, – и в танцзал. А сколько с девицами в своих машинах да на мотоциклах в Шеффилд катят! И ничто в жизни их больше не волнует. Разве что скачки в Донкастере и Дерби, ведь они делают ставки на каждый заезд. Ах да, еще футбол забыла! Хотя ныне и футбол не тот, что раньше, не сравнить! Теперь на поле не играют, а словно в забое трудятся. Нет, молодежь скорее в Шеффилд или Ноттингем на мотоциклах рванет в субботу вечером.
– Но что они там делают?
– Так, слоняются по городу, чаи распивают в модных кафе, вроде «Микадо», в танцзале торчат, или в кино, или в варьете. А уж девчонки-то нынешние похлеще парней, ничего не стесняются, что хотят, то и воротят.
– Ну хорошо, а что им делать, если денег нет?
– Деньжонки-то у них водятся. Это уж когда все спустят, тогда роптать начинают. Но куда им до большевиков. Нашим-то ребятам только деньги на развлечения подавай, девчонкам тоже – деньги да тряпки. А больше ни о чем и заботы нет. Мозгов маловато, чтоб в социалисты податься. Да и всерьез они ничего на свете не принимают и вовек не примут.
Конни мысленно подивилась, до чего ж люд неимущий похож на «сильных мира сего». Одно и то же. И в Тивершолле, и в Мейфэре, и в Кенсингтоне люди одинаковы. Все сословия слились, объединились в погоне за деньгами. И в гонке этой и девушки, и юноши. Отличают их достаток и аппетиты.
Под влиянием миссис Болтон у Клиффорда вновь проснулся интерес к собственным шахтам. Он наконец почувствовал свою причастность. Более того – свою необходимость и важность. Ведь, в конце концов, кто, как не он, хозяин в Тивершолле, и шахты – его плоть и кровь. Сознание своего могущества было внове, до сих пор Клиффорд страшился этого чувства.