Дэвид Гранн – Вейджер. Реальная история о кораблекрушении, мятеже и убийстве (страница 42)
Когда Чип, Байрон и Гамильтон возвращались домой, они прошли мимо острова Вейджер и обогнули мыс Горн, как будто совершили путешествие по своему растерзанному прошлому. Тем не менее в предвечной тайне моря на сей раз переход был относительно спокойным. Когда они добрались до Дувра, Байрон немедленно отправился в Лондон на взятой напрокат лошади. Двадцатидвухлетний, одетый в лохмотья, без гроша в кармане, он несся мимо блокпостов. Позже он вспоминал, что ему «пришлось обманывать, проезжая через них что было мочи, не обращая ни малейшего внимания на людей, кричавших, чтобы я остановился»[729]. С грохотом проносясь по грязным вымощенным булыжником дорогам, он мчался через поля и деревушки, разросшиеся пригороды Лондона, крупнейшего города Европы с населением, приближающимся к семистам тысячам человек. Город – это «великое и чудовищное творение»[730], как назвал его Дефо, разросся за годы отсутствия Байрона: старые дома, церкви и лавки терялись среди новых кирпичных и многоквартирных зданий и магазинов, улицы были запружены каретами и повозками, толпами дворян, торговцев и лавочников. Лондон был пульсирующим сердцем островной империи, построенной за счет моряков, рабства и колониализма.
Байрон добрался до Грейт-Мальборо – улицы в фешенебельном районе в центре Лондона. Он нашел дом, где жили его ближайшие друзья. Окна были заколочены досками. «За годы отсутствия и за все это время ни разу не получив ни весточки из дома, я не знал, кто умер, кто жив и куда идти дальше»[731], – писал Байрон. Он остановился у галантерейного магазина, куда часто ходила его семья, и расспросил о своих братьях и сестрах. Ему сказали, что его сестра Изабелла вышла замуж за лорда и живет неподалеку на Сохо-сквер, в аристократическом районе с большими каменными домами, построенными вокруг буколического сада. Байрон направился и постучал в дверь дома своей сестры, но привратник посмотрел на чужака косо. Байрон уговорил слугу впустить его к Изабелле. Худощавая элегантная женщина, позже написавшая книгу по этикету, растерянно глянула на своего посетителя, потом поняла, что это не кто иной, как ее покойный брат. «С каким удивлением и радостью моя сестра приняла меня»[732], – писал Байрон. Шестнадцатилетний юнец возмужал, стал закаленным моряком.
Дэвид Чип тоже отправился в Лондон. Ему было под пятьдесят, и за долгое время пребывания в плену он, казалось, постоянно прокручивал в голове каждое несчастье, что с ним случалось. Теперь он узнал, что Джон Балкли обвинил его – прямо-таки в книге – в том, что он некомпетентный и кровожадный командир. Это обвинение могло положить конец не только его военной карьере, но и жизни. Чип в письме чиновнику Адмиралтейства осудил Балкли и его сообщников как лжецов: «Ибо чего можно ожидать от таких трусов… после того как они самым бесчеловечным образом бросили нас и уничтожили при своем уходе все, что, по их мнению, могло нам хоть как-то пригодиться»[733].
Чип горел желанием рассказать собственную версию. Однако изданию книги он предпочел кое-что получше. Он решил приберечь свои показания – и ярость – для более решительного процесса: военно-морского трибунала, составленного из коллегии судей, и все они будут такими же облеченными командными полномочиями офицерами, как и он сам. Он подготовил показания под присягой с подробным изложением своих обвинений и в письме секретарю Адмиралтейства настаивал на том, что, как только судебное слушание будет завершено, «я льщу себя надеждой… что мое поведение будет выглядеть безупречным как до, так и после нашего кораблекрушения»[734]. В одном из своих немногочисленных публичных комментариев капитан заметил: «Мне нечего сказать против злодеев до дня суда»[735] – и добавил, что никто и ничто не спасет этих людей от повешения.
История – или истории – об экспедиции продолжала захватывать воображение людей. Газетные публикации[736] множились в геометрической прогрессии, чему способствовало ослабление правительственной цензуры и повышение уровня грамотности населения. И для удовлетворения ненасытной жажды публики к новостям возник целый класс профессиональных литературных поденщиков, зарабатывающих на хлеб насущный продажей сенсационных историй. Этих людей литературные круги называли щелкоперами с Граб-стрит – на этой улице в одном из беднейших районов Лондона теснились ночлежки, публичные дома и издательские конторы-однодневки. Конечно же, на Граб-стрит ухватились за «дело “Вейджера”».
Газета «Каледониан Меркьюри» писала, что Балкли и взбунтовавшаяся команда применили физическое насилие не только к Чипу и Гамильтону, но и ко всем их сторонникам – «связали по рукам и ногам»[737], прежде чем оставить их «на произволение оказавшихся более милосердными варваров». В другом рассказе излагалось мнение Гамильтона: мол, поведение Чипа бывало «часто загадочным и всегда заносчивым и самонадеянным», однако теперь, оглядываясь назад, он, Гамильтон, понял, что капитан «всегда действовал, ведомый прозорливым предвидением»[738].
За газетами подтянулись книгоиздатели. Все хотели откусить от сочного куска, коим, вне всякого сомнения, была предстоящая тяжба между Балкли и Чипом. Вскоре после возвращения в Британию Чипа из Чили на другом судне прибыл Кэмпбелл. Он опубликовал собственный рассказ объемом более ста страниц под названием «Продолжение путешествия Балкли и Камминса по Южным морям», где защищался от обвинений в государственной измене. Впрочем, Кэмпбелл вскоре бежал из страны и вступил в испанскую армию.
Джон Байрон считал, что Балкли пытался оправдать то, что «невозможно рассматривать никак иначе, кроме как прямой мятеж»[739]. И хотя Байрон мог опубликовать собственную версию произошедшего, он, похоже, не хотел плохо отзываться о вышестоящих офицерах и предаваться «эгоизму»[740]. Между тем отчеты множились. В одной выпущенной писакой с Граб-стрит книге, под названием «Впечатляющее повествование о неудачном путешествии и катастрофе на корабле Его Величества “Вейджер”», отмечалось, что она «составлена из подлинных журналов и передана письмом лондонскому торговцу от очевидца всего этого дела». Однако, как указал ученый Филип Эдвардс, это повествование представляет собой тенденциозный пересказ – местами дословный – журнала Балкли, где каждая подробность переиначена в поддержку Чипа и устоявшейся иерархии. Дневник артиллериста превратился в оружие против него самого.
Из-за огромного количества версий, в том числе сомнительного происхождения, восприятие истории «Вейджера» разнилось. Писаки продолжали растаскивать журнал Балкли, и он разъярился, поняв, что и к его дневнику все чаще относятся с подозрением, как будто он тоже мог быть фальшивкой.
Через несколько дней после возвращения Чипа Адмиралтейство направило всем выжившим офицерам, старшинам и матросам «Вейджера» повестку – им надлежало явиться в Портсмут для предания военно-морскому трибуналу. Судебному процессу, который должен начаться всего через несколько недель, предстояло пробиться сквозь туман повествований – противоречивых, затушеванных, даже вымышленных, – дабы понять, что случилось на самом деле, и свершить правосудие. Писательница Джанет Малкольм однажды заметила: «Закон является хранителем идеала не опосредованной истины, истины, лишенной повествовательных украшений… История, которая лучше всего может противостоять измору правилами доказывания, – это история, которая побеждает»[741]. Тем не менее независимо от того, какая версия возьмет верх, судебный процесс, несомненно, выявил бы, как офицеры и моряки – часть пресловутого авангарда Британской империи – скатились к анархии и дикости. Прискорбное зрелище даже могло затмить славную историю о захвате Ансоном галеона.
Глава двадцать четвертая
Возбуждение дела
После того как Балкли прочитал в газете о вызове в военный трибунал, адвокат сообщил ему, что Адмиралтейство выдало ордер на его арест. Находившийся в это время в Лондоне артиллерист отправился на поиски пристава, который, в свою очередь, разыскивал его. Выследив пристава, Балкли выдал себя за родственника одного из потерпевших кораблекрушение, приплывшего на баркасе в Бразилию. Он осведомился, что будет с этими людьми теперь, когда вернулся капитан Чип.
– Повесят[742], – ответил пристав.
– Ради Бога, за что? – воскликнул Балкли. – За то, что не утонули? А убийца наконец вернулся домой, чтобы стать их обвинителем?
– Сэр, они виновны в таких вещах по отношению к капитану Чипу, пока он был в плену, что, я думаю, комендора и плотника, если не кого-нибудь еще, повесят.
В конце концов Балкли признался, что он «несчастный артиллерист “Вейджера”».
Ошеломленный пристав заявил, что ему ничего не остается, кроме как взять его под стражу. Балкли пробыл в тюремном заключении до тех пор, пока не были задержаны еще несколько офицеров «Вейджера», в том числе лейтенант Бейнс, плотник Камминс и боцман Кинг. Затем их всех под конвоем перевезли в Портсмут – пристав предупредил «особо позаботится о том, чтобы не сбежали комендор и плотник». В порту транспортное судно доставило их к девяностопушечному военному кораблю Его Величества «Принц Джордж», стоявшему на якоре на внешнем рейде гавани. Их изолировали на борту, их тюремщиком снова стало море. Балкли жаловался, что ему не разрешают получать письма от семьи или друзей.