Дэвид Геммел – Тёмный Принц (страница 98)

   - Зачем мы здесь, господин? - спросил Птолемей, отводя взгляд от мертвого перса.

   Парменион не отвечал. На поле некоторые македонские и фракийские солдаты еще обыскивали мертвых, и над местом сражения кружили тучи черных птиц, встревоженно каркая.

   - Сколько народу здесь полегло, как думаете? - спросил Спартанец.

   - Тысячи, - ответил Пердикка, высокий и худощавый молодой кавалерист, прибывший в Азию с Александром.

   - Порядка шестнадцати тысяч, - поправил его Парменион. Далеко справа рабочие группы македонян копали братскую могилу для своих боевых товарищей. - Каковы наши потери? - продолжил генерал, глядя на Птолемея. Молодой человек пожал плечами и развел руками.

   Лицо Пармениона помрачнело. - Тебе следует знать, - сказал он ему. - Следует знать точно. Когда скачешь в бой, твоя жизнь зависит от братьев по оружию. Они должны быть уверены, что ты думаешь о них. Понимаешь? Они станут биться изо всех сил за чуткого командира. Мы потеряли восемьсот семнадцать македонян, четыреста одиннадцать фракийцев и двести пятнадцать союзных греков.

   Генерал двинулся дальше, и, пораженные, офицеры последовали за ним. В этом месте тела лежали кучами, сотня за сотней. - Последняя позиция Царской Пехоты, - произнес Парменион. - Когда армия вокруг спасалась бегством, они остались стоять... насмерть. Храбрецы. Гордецы. Их стоит почтить мыслью и словом.

   - Почему мы должны почитать врагов? - спросил Пердикка. - Какой в этом смысл?

   - Кто станет управлять на этой земле теперь? - спросил Парменион.

   - Мы.

   - И по прошествии лет сыновья этих храбрецов станут вашими подданными. Они пойдут служить в ваше войско, станут маршировать под вашими знаменами. Но будут ли они верны? Будете ли вы способны доверять им? Будет мудро, Пердикка, почтить их отцов сейчас ради того, чтобы завоевать любовь их детей в будущем.

   Парменион понимал, что не убедил их, однако прогулка среди мертвых стала ритуалом, необходимым испытанием - скорее, как он осознал, для него, чем для молодежи, вынужденной его сопровождать.

   Он молча зашагал с поля боя вдоль реки к стреноженным лошадям, где сел в седло и направил свой маленький отряд в бывший лагерь персов.

   Победа была быстрой и решительной.

   Персидское войско в 45 000 человек укрепилось на другом берегу реки Граник, выставив конницу слева и справа, а наемную пехоту и Царскую Гвардию - с военачальником Мемноном - по центру. По всем правилам стояние на реке обеспечивало патовую ситуацию. Однако Парменион тайно выслал разведчиков измерить глубину реки. Стоял сезон засухи, и вода доставала лишь до бедер, а течение было медленным и вялым.

   Александр повел свою конницу гетайров в атаку на левый фланг врага. Парменион приказал Филоте и его конным фессалийцам ударить на правый фланг. Ошеломленные персы не успели отреагировать, и к тому моменту как Парменион скомандовал генеральное наступление, их ряды уже смешались. Только наемная пехота да Царская Гвардия еще оказывали какое-то сопротивление, остальные отряды - а также Мемнон, неприятельский полководец - бежали с поля боя. Сражение длилось меньше часа, а резня - больше двух.

   Шестнадцать тысяч персов погибли еще до того, как солнце встало в зенит.

   Началось завоевание Персии. Начиналась легенда Александра.

   Той же ночью, Александр устроил пир в честь победы в шатре убитого персидского военачальника. Он привел с собой писцов из Азии и Греции, а также поэта по имени Каллисфен, скелетообразного мужчину с жиденькой черной бородкой и неестественно большой головой, на которой давно уже не росли волосы. Пармениону не понравился сам человек, но он не мог не оценить его талант эпического поэта, с густым и глубоким голосом, с неспешной и размеренной манерой повествования.

   Во время пира он декламировал свое импровизированное сочинение, в стиле Гомера, в котором воспевал подвиги Александра. Его принимали горячими аплодисментами. Юный Царь якобы лично зарубил 2 000 из полумиллионного воинства персов, с которыми ему пришлось столкнуться, а Зевс, Отец Богов, простер свою руку к земле, раздвинув облака, чтобы посмотреть на величайшего из смертных.

   Каллисфен пел о том, как Афина, Богиня Войны, явилась Александру и предложила бессмертие накануне битвы, но молодой Царь отказался от этой чести, ибо еще не заслужил ее.

   Парменион обнаружил, что бесконечная песнь уже начинала вызывать у него тошноту, однако молодежь продолжала хлопать и горячо принимать каждый преувеличенный до абсурда эпизод. Наконец Каллисфен поведал, как генералы Александра устроили с ним военный совет о том, как пересечь "стремительный Граника поток", и дали юному Царю ответ, что он "будет пристыжен, коль, перейдя Геллеспонта воды, он воды Граника не перейдет."

   Гефестион, сидевший рядом с Парменионом, склонился к нему. - Не так это было, - прошептал он.

   - Всё было не так, - ответил военачальник, - но для молодых и глупых звучит красиво.

   Пир продолжался всю ночь, и, почувствовав скуку, Парменион отправился к себе в шатер. Мотак еще не спал, а сидел, растянувшись, на большом персидском стуле с подушками. Фивянин напивался.

   - Чудесный день, - сказал он вошедшему Пармениону. - Еще один народ созрел для покорения. Будут сожжены и разрушены новые города. - Его лицо раскраснелось, глаза затуманились и налились кровью.

   Парменион не ответил. Добавив дров в жаровню, он снял с себя парадные латы и растянулся на длинной кушетке.

   - Царь-небожитель еще не устал слушать истории о себе? - спросил Мотак.

   - Говори тише, друг, - посоветовал Парменион.

   - Зачем? - спросил Мотак, садясь прямо и проливая вино. - Я прожил больше семидесяти лет. Что он мне сделает? Убьет? Да я мечтал умереть еще десять лет назад. Знаешь, после разрушения Фив я не смогу отыскать могилу Элеи. Моей милой Элеи!

   - Ты ее найдешь. Она покоится не в телесной оболочке.

   Мотак вытер глаза тыльной стороной ладони. - Что мы тут забыли, Парменион? Почему бы нам не отправиться домой в Македонию? Будем разводить лошадей, а резню оставим молодым. Чего мы тут добьемся? Только новых смертей, новых разрушений.

   - Я тот, кто я есть, - ответил Спартанец. - Это всё, что мне осталось.

   - Тебе не надо ему служить. Он не как Филипп, воевавший, чтобы спасти свой народ. Это убийца. Он ничего не построит, Парменион; он будет мчаться по всему миру и разрушать.

   - Я в это не верю. Он обещает стать великим.

   - Почему твои глаза не видят его злодейств? Чем он тебя приворожил?

   - Хватит об этом! - рыкнул Парменион. - Ты пьяный старикан, полный обиды и отчаяния. Я не желаю больше слушать эти речи!

   - Может, я и пьян, зато не одурачен им. - Резко встав, Мотак вышел из шатра.

  

***

   Старый фивянин вдохнул полные легкие прохладного воздуха и вышел из лагеря, направившись к невысокой цепи холмов на юге. Он сел на склоне и откинулся назад, пытаясь сосредоточиться на звездном небе, однако звезды то и дело кружились, укачивая его. Он повернулся набок, и его сильно вырвало. В висках у него застучало, и он сел прямо, уронив из рук смятый свиток.

   Он поднял его и развернул. Может, надо было показать его Пармениону? Нет, он знал, это не имело смысла. Этому донесению он не поверит. Парменион был абсолютно слеп, когда дело касалось малейшей критики молодого Царя.

   Луна светила ясно, и Мотак еще раз перечитал донесение от агента в Пелле. Большая часть текста касалась нового регента, Антипатра, оставленного на посту командующего армией внутри страны, Олимпиада же стала править как Царица. Еще там говорилось о беспорядках в западных регионах. Но в последней части шла речь об убийстве Клеопатры и ее младенца.

   Дворцовый слуга рассказал о двойном убийстве, а затем покончил с собой. Все друзья убитого и семьи этих друзей были вывезены из Пеллы и казнены.

   Но слух распространялся, нашептываемый врагами Александра. Это было слишком ужасно, чтобы быть правдой, писал агент Мотака. Говорят, Александр вошел в покои Клеопатры и удавил ее золотым шнуром. Затем он взял ребенка и унес его в комнату чужеземной ведьмы с Самофракии, где для того, чтобы укрепить свой успех в борьбе за трон, он принес младенца в жертву неведомому божеству - и съел детское сердце.

   Протрезвев, Мотак смотрел на свиток. В спину ему подул холодный ветер, и он задрожал.

   - Время умирать, - прошептал холодный голос. Пронзающая боль обхватила в сердце Мотака огненными пальцами. Старик попытался встать, но приступ был слишком силен, и он повалился на траву, а свиток выкатился у него из руки.

   Едва коснувшись земли, документ загорелся огнем - съеживаясь в траве и выпуская струйку черного дыма.

   Перевернувшись на живот, Мотак попытался ползти, но сильная рука схватила его за плечо и перевернула на спину. Он поднял взгляд и увидел пару желтых глаз без зрачков и почувствовал, как длинный кинжал входит ему под ребро.

   Боль покинула его, и он ощутил на своей шее прохладу травы. Он вспомнил далекий день в Фивах, когда сидел у журчащего ручья рядом с Элеей, положившей голову ему на плечо.

   Все краски были яркими: зеленые кипарисы над ним, пронзительная синева небес, статуи в саду, словно вырезанные из чистого снега. Жизнь в тот день была прекрасна, и будущее сияло обещанием дальнейшего счастья.