Дэвид Геммел – Тёмный Принц (страница 5)
, в этом мое призвание и вся моя жизнь. Ты царь - царь-завоеватель. Военный Царь. Воины бьются храбрее, потому что ты стоишь с ними рядом. Они тебя обожают. Кто скажет, сколько битв оказалось бы проиграно без тебя?
- Но единственная битва, в которой командовал я один, была проиграна, - заметил Филипп.
- И так бы оказалось даже если бы я был там, - заверил его Парменион. - Твои пеонийские лазутчики были слишком самоуверенны; они не обшарили горы, как следовало бы. Но ведь есть что-то еще, не так ли?
Царь снова посмотрел в окно на далекие триремы. Он долго молчал, но наконец заговорил.
- Мой сын привязан к тебе, - сказал он, понизив голос. - Няня говорит, что во сне, когда его мучают кошмары, он произносит твое имя. После этого всё проходит. Говорят, что ты можешь обнять его, не чувствуя боли. Это правда?
- Да, - прошептал спартанец.
- Ребенок одержим, Парменион. Либо это так, либо он сам - демон. Я не могу к нему прикоснуться - я пробовал; это как прижимать к коже раскаленные угли. Откуда у тебя эта способность безболезненно прикасаться к нему?
- Не знаю.
Царь хрипло рассмеялся, затем обернулся лицом к своему военачальнику. - Все мои битвы - ради него. Я хотел построить царство, которым он бы мог гордиться. Я хотел... хотел столь многого. Помнишь, как мы отправились на Самофракию? Да? Тогда я любил Олимпиаду больше жизни. Теперь же мы с ней не можем сидеть в одной комнате и двадцати ударов сердца без злого слова. А посмотри на меня. Когда мы встретились, мне было пятнадцать, а ты был взрослым воином, тебе было... двадцать девять? Теперь у меня седина в бороде. Мое лицо покрыто шрамами, мой глаз - это наполненный гноем сгусток непрекращающейся боли. И ради чего, Парменион?
- Ты сделал Македонию могучей державой, Филипп, - сказал Парменион, вставая. - И все твои мечты почти достигнуты. Чего желать более?
- Я желаю сына, которого мог бы держать на руках. Сына, которого я мог бы обучать верховой езде, не боясь, что лошадь запнется и издохнет, разложившись у меня на глазах. Я ничего не помню о той ночи на Самофракии, когда зачал его. Иногда я думаю, что он и вовсе не мой сын.
Парменион побледнел, но Филипп не смотрел в его сторону.
- Конечно же он твой сын, - сказал Парменион, пряча страх в своем голосе. - Кто еще может быть его отцом?
- Некий демон, посланный из Аида. Скоро я снова женюсь; однажды у меня появится наследник. Знаешь, когда Александр родился, мне сказали, что первым его криком был рык, как у дикого зверя. Повитуха чуть не уронила его. Они говорили также, что когда он впервые открыл глаза, зрачки были узкими, как у египетских кошек. Не знаю, правда ли это. Всё, что я знаю, это что люблю мальчишку... но не могу к нему даже прикоснуться. Однако хватит об этом! Мы все еще друзья?
- Я навсегда твой друг, Филипп. Клянусь.
- Тогда давай напьемся и поговорим о лучших днях, - велел Царь.
***
За дверью Аттал чувствовал в себе возрастающий гнев. Он тихо прошел по освещенному факелами коридору, вышел в ночь, но холодный бриз только раздувал пламя его ненависти.
Почему Филипп не мог понять, какую опасность представляет собой Спартанец? Аттал прокашлялся и сплюнул, но во рту по-прежнему оставался привкус желчи.
Парменион. Всегда Парменион. Офицеры его боготворят, солдатам он внушает благоговение. Разве ты не видишь, что происходит, Филипп? Ты проигрываешь царство этому чужеродному наемнику. Аттал задержался в тени большого храма и обернулся. Я могу подождать здесь, подумал он, и его пальцы обхватили рукоять кинжала. Я могу выступить за ним, вонзить кинжал в спину, рассечь ее, вырезать ему сердце.
Но если Филипп узнает... будь терпелив, успокоил он себя. Надменный сукин сын сам станет причиной своего падения, ведомый обманчивыми представлениями о верности и чести. Честность не нужна ни одному Царю. О, они все твердят о ней! "Дайте мне честного человека, - говорят они. - Нам не нужны пресмыкающиеся прислужники". Дерьмо собачье! Всё, что им нужно, это повиновение и исполнительность. Нет, Пармениону недолго осталось.
И когда придет тот благословенный день, когда он впадет в немилость, взор Филиппа обратится именно к Атталу, первому, кто сможет убрать презренного спартанца и затем заменить его на посту Первого Военачальника Македонии.
Стратег! Что сложного в том, чтобы победить в сражении? Ударь по противнику с силой бури, сломи центр и убей вражеского царя или военачальника. Но Парменион одурачивал их всех, заставляя поверить, что в этом заключается какая-то чудесная загадка. А почему? Да потому что он трус, ищущий повода держаться подальше от самой битвы, остерегающийся получить какой-либо ущерб. И никто из них не видит этого. Слепые глупцы!
Аттал обнажил кинжал, наслаждаясь серебряным блеском в лунном свете на лезвии.
- Однажды, - прошептал он, - эта штука убьет тебя, Спартанец.
Храм в Малой Азии, лето
Дерая была истощена, почти на грани обморока, когда последний страждущий был внесен в Лечебный Покой. Двое мужчин положили ребенка на ложе алтаря и отошли, почтительно не поднимая глаз на лицо слепой Целительницы. Дерая сделала глубокий вдох, успокаивая саму себя, затем возложила ладони ребенку на лоб, и ее дух проник в кровеносную систему девочки, протекая по ней, чувствуя слабое и сбивчивое биение сердца. Повреждение было в основании спины - позвонки были сломаны, нервные окончания разрушены, мускулы ослабли.
С бесконечной осторожностью Дерая восстановила кость, рассасывая воспаления, уравнивая давление на поврежденные нервные окончания, заставляя кровь течь по восстановленным сосудам.
Вернувшись в свое тело, жрица вздохнула и покачнулась. Немедленно к ней на помощь подбежал мужчина, поглаживая ладонью ее руку.
- Оставь меня! - прошептала она, оттолкнув его.
- Прости, госпожа, - пролепетал он. Она махнула рукой и улыбнулась ему.
- Прости меня, Лаэрт. Я устала.
- Как ты узнала мое имя? - спросил мужчина приглушенным голосом. На это Дерая рассмеялась.
- Я исцеляю слепых, и никто не спрашивает, откуда у меня Дар. Хромые начинают ходить, а люди говорят "Ну конечно, она ведь Целительница." Но стоит лишь показать, что знаешь непроизнесенное имя, как тут же начинается. Ты дотронулся до меня, Лаэрт. И прикосновением передал мне все свои секреты. Но не страшись, ты хороший человек. Твою дочь лягнула лошадь, да?
- Да, госпожа.
- Удар повредил кости ее спины. Я сняла боль, а завтра, когда восстановлю силы, буду ее исцелять. Ты можешь остаться на вечер здесь. Мои слуги принесут тебе поесть.
- Спасибо, - сказал он. - У меня есть деньги... - Жестом призвав его к молчанию, Дерая ушла твердым шагом. Две служанки открыли ей створки дверей зала, а третья повела ее за руку по коридору в ее покои.
Войдя к себе, Дерая выпила прохладной воды и легла на узкую, набитую соломой постель. Так много больных, так много раненых... каждый день толпа страждущих у Храма росла. Порою вспыхивали потасовки, и многие из тех, кто добрался до нее, были вынуждены кулаками проложить себе дорогу к алтарному залу. Неоднократно за последние два года Дерая пыталась прекратить свою практику. Но, несмотря на все свои сверхъестественные силы, она не могла одолеть человеческую природу. Люди у стен Храма нуждались в том, что могла дать им только она. Кроме того, там, где есть нужда, для кого-то найдется и выгода. Теперь греческий наемник по имени Паллас стал лагерем у Храма с тридцатью воинами. Он организовал очереди, продавая пропускные знаки страждущим, тем самым внеся некий порядок в этот хаос.
Будучи не в силах воспрепятствовать ему совсем, Дерая договорилась, что он будет пропускать к ней по пять бедняков в день, помимо десяти более богатых посетителей с купленными у него пропусками. В первый же день он попытался обмануть ее, и тогда она отказалась осматривать всех. Теперь система работала. Паллас нанял слуг, поваров, садовников, чтобы обслуживать Дераю. Но и это раздражало ее, ибо она понимала, что он всего лишь заботится о том, чтобы целительница больше своего времени уделяла больным, принося ему тем самым доход, а не была бы занята бессмысленными хлопотами по садоводству, которое ей нравилось, по уборке или готовке. И все же, несмотря на корыстные мотивы, это означало, что больше страждущих получали исцеление. "Так что же, я должна благодарить его за это?" - спрашивала она себя. "Нет. Корысть побудила его на это, золото - вот вся его добродетель".
Она прогнала прочь все мысли о нем. Закрыв слепые глаза, Дерая покинула свое тело. Вот в чем истинная свобода, в этом полете Духа; было даже некое наслаждение в этом неуловимом беспечном счастье. Пока ее тело отдыхало, Дерая перелетела Залив Термаикос, высоко над напоминавшими трезубец землями Халкидии, через Пирейские горы в Фессалию, куда звала ее любовь юности.
Так давно это было, подумалось ей вдруг. Тридцать лет прошло с той поры, как они возлегли вместе в летнем доме Ксенофонта, растворившись в буйстве своей юной страсти.
Она отыскала его в захваченном городе Пагасе, когда он выходил из дворца. Походка его была нетвердой, и она поняла, что он недавно выпил. Но, кроме того, она почувствовала печаль, поселившуюся у него внутри. Когда-то Дерая верила, что они всю жизнь будут вместе, соединенные вечной любовью, связанные желаниями не одной только плоти. Не одной только...?