Дэвид Геммел – Македонский Лев (страница 181)
Мотак хмыкнул и яростно тряхнул головой. - Сказано по-македонски! Ну что ж, а я вот фивянин, и я не соглашусь. Священный Отряд собирается вновь. Скоро город будет опять освобожден.
Парменион встал из ванной, обернулся вокруг пояса толстым полотенцем. - Прежние дни прошли, Мотак; ты знаешь это. Фивы станут свободными - но лишь тогда, когда Филипп решит, что может доверять фивянам.
- Какое высокомерие, - процедил Мотак. - Ты был человеком, который освободил Фивы. Не Эпаминонд. А ты! Ты помог нам занять Кадмею, а затем представил план, как разбить Спартанскую армию. Или не помнишь? В чем разница теперь? Откуда тебе знать, нет ли нового молодого Пармениона уже сейчас в Фивах, замышляющего и планирующего?
- Уверен, что есть, - вздохнув, отвечал Парменион. - Но в Спартанской армии никогда не было больше пяти тысяч воинов, и они были рассредоточены на большой территории. Филипп же способен созвать в свои ряды сорок пять тысяч македонян, и еще в два раза меньше наемников. У него целый лес осадных орудий, катапульт, передвижных башен. Так что ситуация совсем не та, что была тогда.
- Так и знал, что ты займешь такую позицию, - сказал Мотак с побагровевшим лицом.
- Мне жаль, дружище, что еще я могу сказать? - спросил Парменион, подойдя к старику и положа руку на широкое плечо Мотака. Но фивянин сбросил ее, дернув плечом.
- Некоторые темы лучше не обсуждать, - проворчал Мотак. - Давай займемся другими проблемами. - Он достал свои бумаги и начал их листать. Затем остановился, его лысая голова склонилась вперед, и Парменион заметил слезы в его глазах.
- Что такое? Что не так? - спросил Парменион, подойдя и садясь рядом.
- Они все погибнут, - проговорил Мотак дрожащим голосом.
- Кто? Кто погибнет?
- Юноши из моего города. Они восстанут с мечами в руках. И их всех зарежут.
Понимание пришло к Пармениону. - Ты помогал им организовать сопротивление?
Старик кивнул. - Это ведь мой город.
- Ты знаешь, когда они планируют напасть на Кадмею?
- Нет, но это случится скоро.
- Нет надобности в этой бойне, Мотак. Я отправлю в Беотию еще два полка, и это остановит их на некоторое время. Но пообещай мне, что разорвешь свои связи с мятежниками. Обещай мне!
- Я не могу этого обещать! Понимаешь? Всё, что я здесь делаю, превращает меня в предателя. Со дня битвы при Херонее, когда ты разбил Фиванскую армию. Я должен был оставить тебя еще тогда. Я должен был вернуться домой. И теперь я сделаю это!
- Нет, - сказал Парменион, - не уходи. Ты - мой старейший друг, и ты мне нужен.
- Я тебе не нужен, - печально произнес старик. - Тебе ничего не нужно. Ты -
Мотак встал и вышел из комнаты, с согбенной спиной.
Город Эгея, середина зимы, 337-й г. до Н. Э.
У них было много имен и много предназначений, но для Аиды они были
Сейчас они собрались вокруг Аиды, как маленькие клубы тумана, едва осязаемые, но пульсирующие темными эмоциями, источающие частицы зла, отчаяния, меланхолии, мрака, недоверия, ревности и ненависти.
Подвал был холоднее сердцевины зимнего озера, но Аида села на пол, в центре дымных фигур, витавших над нею.
Дом располагался в отдалении от самого города, прежде это был загородный дом младшего Македонского военачальника, погибшего во Фракийских войнах. Аида выкупила его у вдовы убитого, потому что дом имел несколько важных удобств. Он не только был уединенным, но также был снабжен садом за высокой стеной, в котором ее послушницы могли прятать тела жертв - тех несчастных, чья кровь была нужна для того, чтобы питать силы
Она вытянула руку, подзывая первую из призрачных фигур. Та просочилась сквозь ее пальцы, и образы немедленно возникли в ее сознании. Она увидела, как Филипп тяжело падает на свой трон, мысли его были мрачны и меланхоличны, и она громко рассмеялась. Как просто было влиять на умы мужчин! Подозвав вторую фигуру, она стала смотреть, как Аттал строит планы и замыслы.
Она собирала наблюдения и образы одно за другим, пока не отправила
Всё было хорошо, и Аида была глубоко удовлетворена. Скоро Филипп найдет свою смерть, и Владычица Самофракии поведет своей рукой его сына к трону. Какой милый мальчик! О, как она будет его поддерживать, доставляя такие удовольствия, а потом, когда он заснет, она снимет с него ожерелье и откроет врата его души.
Аида задрожала от внезапного наслаждения. Всю жизнь она мечтала о том, когда наступит этот день, как до того мечтала ее мать. Надежды ее матери - и, хуже того, ее дух и воля к жизни - были разрушены Тамис. Но теперь нет никого, кто помешает мне, подумала она.
Скоро Филипп Македонский будет мертв, зарезанный во сне прямо в своем дворце.
Тут возбуждение охватило ее, и она подозвала к себе двух стражников. По большей части она считала прикосновение мужчин неприятным, но в таких случаях, как сейчас, их использование приносило удовлетворение, граничащее с блаженством. Всегда возбуждало знание того, что ее любовники очень скоро умрут. Когда их сила и молодость вливались в нее, она торжествовала от их скорой смерти.
Эти двое были симпатичны и высоки ростом, они были наемниками из Малой Азии. Воины улыбнулись, когда подошли к ней, и начали снимать с себя одежду.
Первый протянул к ней руку, возбужденно положа ладонь ей на грудь, снимая ее черное одеяние.
Завтра, подумала она, твоя душа будет вопить на пути в Аид...
Пелла, середина зимы
Филипп был пьян и пребывал в веселом расположении духа. Его окружали друзья и военачальники - двадцать человек, которые верно служили Царю последние два десятилетия - и они отмечали последнюю ночь свадебных торжеств. Филипп откинулся на стуле, его взгляд переходил от человека к человеку.
Парменион, Антипатр, Клейтус, Аттал, Феопарл, Коений... люди, с которыми можно покорять горные вершины. Сильные, верные, бесстрашные. Тут его внимание привлекло движение в дальнем конце стола. Александр улыбался шутке, которую отмочил юнец Птолемей.
Хорошее настроение Филиппа испарилось. Похоже, шутка была о нем.
Но он отбросил эту мысль. Сегодня было великое празднество, и ничто не должно омрачить этот день.
Слуги убрали последние блюда с едой, и вперед выступили жонглеры, чтобы развлечь Царя. Это были меды, с кучерявыми бородами и в развевающихся одеждах из шелка и атласа. Каждый из троих держал по шесть мечей, которые они стали подбрасывать в воздух, один за другим, пока не стало казаться, будто клинки - живые, пружинящие и сверкающие как металлические птицы над метателями. Меды расступились, и теперь клинки рассекали воздух между ними, казалось, опасно касаясь ладоней метателей, ибо так быстро они двигались. Филипп был впечатлен их умением и праздно поинтересовался, будут ли эти мужи столь же талантливы, коли дело дойдет до использования клинков в бою. По донесениям Мотака, у Персидского царя в войске служило три тысячи Медейских воинов.
Наконец представление кончилось, и Филипп воздал артистам хвалу. Несколько доверенных Александра захлопали в ладоши, и это заставило Царя нахмурить брови. Появлялась новая традиция выказывать одобрение хлопаньем в ладоши, хотя веками такие хлопки воспринимались как оскорбление. Это повелось с театра, когда публика желала осадить плохого актера и заставить его уйти со сцены. Но афиняне стали аплодировать после выступления, чтобы выказать свое одобрение. Филиппу такие перемены были не по нутру.
Жонглеров сменил невероятно умелый метатель ножей. Было выставлено семь мишеней, и метатель, сухопарый фессалиец, попал в центр каждой с завязанными глазами. Филипп одарил его золотой монетой.
Затем выступили четыре акробата, стройные фракийские мальчишки, потом - певец-сказитель, пропевший о Геракле и его подвигах. И всё это время кубок Филиппа не оставался пуст.
Ближе к полуночи несколько старших военачальников, и Парменион в их числе, отпросились у Царя и разошлись по домам. Но Филипп, Аттал, Александр и с дюжину других остались пить и вести разговоры.
Большинство из них захмелели, заметил Филипп, особенно Аттал, который редко принимал на грудь. Его светлые глаза затуманились, но он блаженно улыбался, что вызвало смешок Царя, который хлопнул его по плечу.
- Тебе следует чаще выпивать, дружище. Ты сейчас такой торжественный.
- Да, так и есть, - отозвался Аттал, составляя слова с большим старанием и полной концентрацией. - Это... очень... необыкновенно... прекрасное чувство, - заключил он, встал и исполнил сложный поклон.
Филипп бросил взгляд на Александра. Парень был трезв как стеклышко, потягивая всё тот же кубок с вином, который велел себе налить часа два назад. - Да что с тобой такое? - прорычал он. - Или вино тебе не по вкусу?
- Оно весьма недурно, Отец.
- Ну так пей!
- Выпью - в свой черед, - отвечал принц.