Дэвид Геммел – Македонский Лев (страница 168)

Усталый и полный печали, Парменион поднялся.

Подошел Бронт, опустился на колени возле тела брата. - Почему? - вскричал он. - Почему ты сделал это? - обхватив Горгона за плечи, он стал трясти тело.

- Он не слышит тебя, - мягко проговорил Парменион.

Минотавр поднял взгляд, его большие карие глаза подернулись слезами. - Ответь, Парменион, почему он пришел?

- Из-за дружбы, - ответил Парменион просто.

- Да он не понимал даже, что значит это слово.

- А я думаю, что понимал. Иначе во имя чего он и его народ рисковали своими жизнями? Им здесь не было никакой выгоды.

- Но... мой народ отказался помогать тебе. А это... создание... умерло за тебя. Не понимаю. - Минотавр поднял рогатую голову и прокричал свой вызов небесам.

Раздался хохот Филиппоса. - Ну вот и всё! - воскликнул он. - Плачь, ты, жалкое отродье. Я убил его. Развяжи меня, и я убью тебя тоже. Убью всех вас!

Бронт вскочил на ноги, поднял свою секиру. Филиппос рассмеялся вновь. Лезвие секиры врезалось Царю в лицо, но на нем не осталось ни единой отметины.

Вперед выступил Шлем, подошел к Пармениону. - Развяжи его, - сказал воин. Спартанец повернулся к Шлему. Его голос больше не был металлическим, а шлем теперь был отделен от кожи.

- Память вернулась к тебе? - спросил Парменион, заранее зная ответ.

- Вернулась. Отпусти его. Я сражусь с ним.

- Его невозможно убить.

- Вот и посмотрим.

- Подожди! - шепнул Парменион. Он быстро расстегнул ожерелье, подошел к Шлему и застегнул его у воина на шее. - Теперь он не сможет читать твои мысли. - Воитель кивнул и отошел от спартанца, извлекая меч. Бронт посмотрел на Пармениона. - Развяжи его. - Бронт разрезал путы секирой. Филиппос поднялся на корточки, потом выпрямился, обернулся и увидел, как к нему идет Шлем с вытянутым вперед мечом.

Царь-Демон рассмеялся. - А вот и первый смертник, - молвил он, подняв меч там, где уронил его во время борьбы с Бронтом. - Давай, позволь мне проводить тебя в путешествие в Аид.

Шлем ничего не ответил, но продолжил наступление. Филиппос бросился навстречу, его клинок выскочил вперед в ударе, грозящем вспороть противнику живот. Шлем отбил его, обратным взмахом порезав кожу на бицепсе Царя-Демона. Филиппос отскочил, уставившись в ужасе на кровь, потекшую из раны.

- Я неуязвим! - закричал он. - Неуязвим!

Шлем остановился и, подняв левую руку, снял с головы шлем. Филиппос попятился, и свет в его золотом глазу начал меркнуть.

- Кто ты такой? - спросил Филиппос.

- Филипп Македонский, - ответил воитель.

Царь-Демон предпринял отчаянную атаку, но она была легко отбита, и затем клинок Филиппа вонзился в глотку врага. Кровь запузырилась на губах Филиппоса. - Это, - процедил Филипп, - за то, что угрожал моему сыну! А это - за меня! - меч пронесся сияющей дугой, обезглавив Царя-Демона. Голова упала налево, подпрыгивая на твердой земле. Тело, истекая кровью, повалилось направо.

- Ну как, ты достаточно мертв или добавить? - спросил Филипп.

Последовавший за битвой этап был долгим и по-своему утомительным. Обезоруженные Македоны были собраны в одну толпу, и Парменион созвал к себе их офицеров. Они, сказал он им, были вольны вернуться в Македон, и выбрать там себе нового Царя. Но сначала они обязаны были принести священную клятву, что помогут восстановить разрушенный город Кадмос. И они поклялись. Обоз Македонов был захвачен, а вместе с ним и несметные богатства, которые Филиппос награбил в походе. Всё это досталось спартанцам, однако Парменион пообещал половину передать жертвам Македонской агрессии, включая по двадцать золотых слитков на каждого раба, который сражался рядом с ним.

Выжившие рабы и половина спартанского войска были отосланы обратно в город, в то время как Бронт взялся повести последователей Горгона к Гигантовым Вратам, чтобы ждать там прибытия Пармениона.

От разбросанных иллирийцев и фракийцев прибыли переговорщики, выпрашивая условия мира. Мир был гарантирован, при условии, что все они незамедлительно вернутся к себе на родину.

Во время всех переговоров македонские и спартанские хирурги ходили по рядам раненых с обеих сторон, проводя операции при свете факелов.

К концу дня на поле боя насчитали 11 000 вражеских трупов, еще 4 000 были перебиты в ходе атаки на Спарту. С Македонских мертвецов снимали доспехи, а их выжившие товарищи копали несколько братских могил для них. 870 погибших спартанцев отнесли в город для торжественных похорон. Среди рабов было более 2 000 погибших. Спартанцы вырыли для них отдельную могилу, и Леонид пообещал, что над ней будет возведен памятный монумент.

Далеко за полночь, Парменион наконец ушел отдыхать в шатер Филиппоса, и там к нему присоединились Филипп, Аттал и Леонид.

- Не понимаю, - заговорил Аттал, когда все трое расположились там, - как Царь-Демон мог быть убит. Ведь о нем говорили, что он неуязвим.

- Да, но есть одно исключение: раны, нанесенные самому себе, - объяснил Парменион. - А Филипп был... вернее, он и есть... Филиппос: один и тот же человек в разных мирах. Как мне видится, заклинание, которое было наложено на него, не различало их обоих.

Леонид встал. - Я оставлю вас, друзья, - сказал он. - Но прежде, могу ли я поговорить с тобой наедине, государь? - Парменион кивнул и вышел следом за молодым спартанцем из шатра.

- Думаю, я догадываюсь, что ты хочешь мне сказать, - прошептал Парменион, - и я не забыл того, что обещал. Позволишь ли мне поехать в Спарту в последний раз и попрощаться с Дераей?

Леонид покачал головой. - Ошибаешься, друг. Я прошу тебя остаться. Теперь так много дел ждет впереди. Кто еще может стать Царем Спарты? Тимазион? Он захочет пойти войной на Коринф и Мессению. Он захочет покарать наших врагов, и посеет новое зло. Ликон - слишком молодой и твердолобый. А больше никого и нет.

- Ты недооцениваешь себя. Из тебя вышел бы превосходный Царь.

Леонид усмехнулся. - Нет, Парменион. Я - воин, и этого мне достаточно. Подумай о том, что я тебе сказал. Ты нужен нам здесь.

Офицер ушел в ночь, обходя пляшущие огни костров, которые освещали поле битвы. Парменион стоял в молчании, осматривая равнину, как вдруг чья-то рука коснулась его плеча. - В его словах есть толк.

Парменион кивнул. Филипп убрал руку, и они пошли вдвоем, обходя бивачные костры, вокруг которых спали усталые спартанцы.

- Тебя здесь ждет хорошая жизнь, Парменион. Здесь тебя чествуют как спасителя. Ты мог бы построить империю.

- Мне не нужна империя, государь. И я никогда не желал быть Царем. - Спартанец вздохнул. - Это не мой мир.

- Ты знаешь, как сильно ты мне нужен, и, клянусь Аидом, будет больно потерять тебя. Но обдумай всё как следует, - посоветовал Филипп.

- Обдумаю. Но скажи, как же ты стал Шлемом?

Филипп выругался, потом рассмеялся. - Через день после того, как ты уехал, ко двору прибыл человек, сказав, что у него для меня есть известия об Александре. Поскольку он настаивал на разговоре с глазу на глаз, его доставили в темницу. Естественно, обыскали, но оружия при нем не оказалось. И вообще, кроме одежды у него был лишь небольшой кожаный мешочек, а в нем - камень с золотыми прожилками. Амулет на счастье, как сказал незнакомец. Он вошел в мои покои - и это последнее, что я могу вспомнить. И я не знаю, зачем он лишил меня памяти и сделал мое лицо металлическим.

- Сдается мне, человеком тем был Аристотель, - сказал Парменион, - и я не могу сказать, зачем он оставил тебя в неведении, кто ты есть, но металлическое лицо - это прекрасная защита. Если бы в тебе узнали Филиппоса, то жизнь твоя была бы коротка.

- Филиппос, - прошептал македонянин, давая этому имени повиснуть в воздухе. - Неужто он был мной? Думаешь, я мог бы стать таким же? Разрушителем, демоном?

- Нет, государь. Он был одержим. Его вел могущественный дух Тьмы.

- Даже если так, его армия прошла почти по всему миру точно так же, как моя немного ранее. Нехорошее чувство посещает, когда видишь такие зверства с точки зрения жертвы.

- Да уж, - подтвердил Парменион.

Филипп хмыкнул. - Пожалуй, - согласился он. - Когда вернемся домой, я пересмотрю свои планы. Дипломатия станет ключом ко всему. Я стану убеждать Афины, Спарту и Фивы сделать меня верховным лидером Греции. И лишь тогда пойду войной на Персию. Я никогда не стану Филиппосом, Парменион. Никогда.

- Не сомневаюсь в этом, государь. Мне никогда не казалось, что это может случиться.

- Не называй меня государем. Здесь ты - Царь, а я - простой солдат.

- От старых привычек избавиться нелегко... Филипп.

Македонянин посмотрел Пармениону в глаза. - Я никогда не забуду того, что ты сделал для меня и моего сына. Ты замечательный друг, Парменион; лучшего и пожелать нельзя. - Расстегнув ожерелье, которое защищало его разум от Царя-Демона, он вновь надел его на шею Пармениона.

Внезапно смутившись, Парменион ничего не сказал в ответ, и Царь рассмеялся, сильно похлопав его по плечу. - Ты всегда смущался, слыша похвалы, Спартанец. Идем, отпразднуем эту победу и напьемся как следует вместе.

Но когда они вернулись в шатер, Аттал уже спал на лежанке, а всего после одного кубка вина, выпитого в приятной слуху тишине, Филипп сообщил, что устал, и повалился спать прямо на пол.

Какое-то время Парменион лежал без сна, в смешанных мыслях, и в его сознании почти с калейдоскопной быстротой кружили образы. Дерая, Федра, Фина, Александр, Леонид... Два мира и две жизни на выбор. Царь или генерал. Дерая или Федра? Последнюю он не любил, но она родила ему детей, и долг велел ему возвращаться.