Дэвид Бейлс – Творить нельзя бояться. Как перестать сомневаться и найти свой творческий путь (страница 18)

Однако воздействие чужих произведений на самого художника далеко не так ужасно, как хотели бы видеть критики. Многие люди начинают глубоко чувствовать искусство – по сути, глубоко реагируют на мир вокруг себя, – находя произведения искусства, которые, как им кажется, отзываются в них. Поэтому неудивительно, что, начав создавать произведения искусства сами, они начинают с подражания тому произведению или художнику, которые это вдохновение им подарили. Ранние сочинения Бетховена, например, свидетельствуют о несомненном влиянии на него его учителя Франца Иосифа Гайдна. В целом, большинство ранних работ только намекает на темы и жесты, которые – если не растратить потенциал – станут характерным почерком художника в более зрелых поздних работах. Однако с самого начала существует вероятность того, что в той теме или технике, которые вас привлекли, кто-то уже экспериментировал. Это неизбежно: создание любого произведения искусства неминуемо требует обращения к большим темам и основным методам, которые используются художниками на протяжении многих веков. Поиск своего дела – процесс выбора каждого небольшого шага на этом пути, который по-настоящему близок вам по духу.

Когда развиваешь художественные привычки, они глубоко укореняются и оказываются надежны, полезны и удобны. Кроме того, привычки имеют стилистическое значение. В каком-то смысле привычки – это и есть стиль. Неосознанный жест, повторяющаяся формулировка, автоматический выбор, характерная реакция на предмет и материал – именно это мы и называем стилем. Многие люди, в том числе художники, считают это достоинством.

МНОГИЕ ЛЮДИ НАЧИНАЮТ ГЛУБОКО ЧУВСТВОВАТЬ ИСКУССТВО – ПО СУТИ, ГЛУБОКО РЕАГИРУЮТ НА МИР ВОКРУГ СЕБЯ, – НАХОДЯ ПРОИЗВЕДЕНИЯ ИСКУССТВА, КОТОРЫЕ, КАК ИМ КАЖЕТСЯ, ОТЗЫВАЮТСЯ В НИХ. ПОЭТОМУ НЕУДИВИТЕЛЬНО, ЧТО, НАЧАВ СОЗДАВАТЬ ПРОИЗВЕДЕНИЯ ИСКУССТВА САМИ, ОНИ НАЧИНАЮТ С ПОДРАЖАНИЯ ТОМУ ПРОИЗВЕДЕНИЮ ИЛИ ХУДОЖНИКУ, КОТОРЫЕ ЭТО ВДОХНОВЕНИЕ ИМ ПОДАРИЛИ.

Однако при ближайшем рассмотрении стиль – это не достоинство, а неизбежный результат того, что человек использует прием чаще, чем несколько раз. Привычные жесты художника проявляются в любом произведении, достаточно проработанном, чтобы называться произведением искусства. Стиль – это не аспект хорошей работы, это аспект всей работы. Стиль – естественное следствие привычки.

Искусство и наука

Как у художников, так и у ученых есть вера в то, что на глубоком уровне у их дисциплин общая основа. Что наука доказывает экспериментально, а искусство и так ощущает интуитивно, заключается в том, что у повторяющихся природных форм есть присущая им правильность. Наука не ставит своей целью доказать существование парабол, или синусоидальных кривых, или числа пи, и все же, где бы явления ни наблюдались, они существуют. Искусство не взвешивает результат мазка кисти математически, зато всякий раз, когда создаются произведения искусства, появляются архетипические формы. Чарльз Имз, когда его спросили, как он пришел к изгибам своего знаменитого фанерного кресла, был явно озадачен таким вопросом. В конце концов он просто пожал плечами и ответил: «Такова его природа». НЕКОТОРЫЕ ВЕЩИ, НЕЗАВИСИМО ОТ ТОГО, ОТКРЫТЫ ОНИ ИЛИ ИЗОБРЕТЕНЫ ЧЕЛОВЕКОМ, ПРОСТО КАЖУТСЯ ПРАВИЛЬНЫМИ И НЕ ВЫЗЫВАЮТ СОМНЕНИЙ. В ЧИСТОМ ВИДЕ ЕСТЕСТВЕННОЕ НЕ ОТЛИЧИТЬ ОТ ПРЕКРАСНОГО. МОЖНО ЛИ УЛУЧШИТЬ, НАПРИМЕР, КРУГ?

Однако в повседневном мире улучшение круга отличается, скажем, от улучшения колеса. Наука развивается с той скоростью, с какой технология дает инструменты большей точности, в то время как искусство развивается со скоростью, с которой эволюция дает умам большую проницательность, – то есть невыносимо медленно, к лучшему это или к худшему. Таким образом, если каменные орудия, созданные пещерными людьми ледникового периода, безнадежно примитивны по современным технологическим стандартам, настенные росписи тех же людей остаются настолько же элегантными и выразительными, как и любое современное искусство. И хотя сотни цивилизаций процветали (иногда по несколько столетий) без компьютеров, ветряных мельниц и даже колеса, ни одна из них не продержалась даже нескольких поколений без искусства.

Всё это говорит не о том, что искусство и наука в чем-то соревнуются, а лишь указывает на то, что как в искусстве, так и в науке ответы, которые вы получаете, зависят от вопросов, которые вы задаете. Там, где ученый спрашивает, какое уравнение лучше всего описывает траекторию полета камня, художник задается вопросом, каково это – бросить камень.

«Главное, о чем нужно помнить, – заметил Дуглас Хофштадтер, – наука имеет дело с целыми классами событий, а не отдельными явлениями». Искусство – наоборот. Искусство имеет дело с каждым конкретным камнем, его особенностями и причудами, его формой, неровностями и звуком, который он дает. Жизненные истины, как мы их воспринимаем – и как их выражает искусство, – включают случайные влияния и отвлекающие факторы как неотъемлемые части своей природы. Теоретические камни – это область науки, а конкретные камни – область искусства.

Богатство науки – заслуга по-настоящему умных людей, задающих точно сформулированные вопросы о тщательно контролируемых событиях – контролируемых в том смысле, что подобные случайные влияния и отвлекающие факторы не учитываются. Ученый, если его спросят, можно ли повторить данный эксперимент и получить абсолютно такие же результаты, должен ответить «да» – иначе его дело не является наукой. Предполагается, что после научного эксперимента ни исследователь, ни мир не изменились, и поэтому повторение эксперимента обязательно приведет к тому же результату. В самом деле, любой, кто правильно выполнит тот же эксперимент, получит те же результаты – и поэтому время от времени разные люди приписывают себе одно и то же открытие.

«ГЛАВНОЕ, О ЧЕМ НУЖНО ПОМНИТЬ, – ЗАМЕТИЛ ДУГЛАС ХОФШТАДТЕР, – НАУКА ИМЕЕТ ДЕЛО С ЦЕЛЫМИ КЛАССАМИ СОБЫТИЙ, А НЕ ОТДЕЛЬНЫМИ ЯВЛЕНИЯМИ». ИСКУССТВО – НАОБОРОТ. ИСКУССТВО ИМЕЕТ ДЕЛО С КАЖДЫМ КОНКРЕТНЫМ КАМНЕМ, ЕГО ОСОБЕННОСТЯМИ И ПРИЧУДАМИ, ЕГО ФОРМОЙ, НЕРОВНОСТЯМИ И ЗВУКОМ, КОТОРЫЙ ОН ДАЕТ. ЖИЗНЕННЫЕ ИСТИНЫ, КАК МЫ ИХ ВОСПРИНИМАЕМ – И КАК ИХ ВЫРАЖАЕТ ИСКУССТВО, – ВКЛЮЧАЮТ СЛУЧАЙНЫЕ ВЛИЯНИЯ И ОТВЛЕКАЮЩИЕ ФАКТОРЫ КАК НЕОТЪЕМЛЕМЫЕ ЧАСТИ СВОЕЙ ПРИРОДЫ. ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ КАМНИ – ЭТО ОБЛАСТЬ НАУКИ, А КОНКРЕТНЫЕ КАМНИ – ОБЛАСТЬ ИСКУССТВА.

А художник, когда его спросят, можно ли создать такое же произведение искусства и получить такой же результат, должен ответить «нет» – иначе его работа не является искусством. При создании произведения искусства меняется как сам художник, так и его мир, и прежний вопрос, обращенный к новому чистому холсту, каждый раз дает новый ответ. Это создает определенный парадокс. Если хорошее искусство несет в себе частицу истины – ощущение того, что некая ужасно важная подробность об этом мире вдруг стала – то акт придания формы этой истине уникален для каждого человека и каждого момента времени. У КАЖДОГО ХУДОЖНИКА БЫВАЕТ МОМЕНТ, В КОТОРЫЙ МОЖНО НАЙТИ ОПРЕДЕЛЕННУЮ ИСТИНУ, И, ЕСЛИ ЕЕ НЕ НАЙТИ В ЭТОТ МИГ, ТО ЕЕ ВООБЩЕ БОЛЬШЕ НЕ НАЙТИ. НИКТО ДРУГОЙ И НИКОГДА НЕ СМОЖЕТ НАПИСАТЬ «ГАМЛЕТА». Это довольно веское доказательство того, что смысл мира создается, а не открывается. Наше понимание мира изменилось, когда были написаны эти слова, и мы не можем вернуться назад… дальше, чем мог вернуться Шекспир.

Мир, измененный таким образом, становится другим, а изменения становятся его частью. Мир, который мы видим сегодня, – это наследие людей, которые обращали внимание на что-то во вне и комментировали это в формах, которые им удалось сохранить. Конечно, трудно представить себе, что лошади не имели формы до того, как кто-то нарисовал их на стенах пещеры, но нетрудно увидеть, что после этих рисунков мир стал немного больше, богаче, сложнее и значительнее.

ТАКОЕ ПРОСТОЕ ДЕЙСТВИЕ, КАК, НАПРИМЕР, НАНЕСЕНИЕ КРАСКИ, ГОВОРИТ ЧТО-ТО НЕ ТОЛЬКО О САМОМ СЕБЕ, НО И О ВСЕХ ДРУГИХ НАНЕСЕННЫХ КРАСКАХ. РАБОТЫ РЕМБРАНДТА ВЫГЛЯДЯТ УЖЕ ПО-ДРУГОМУ – И КАЖЕТСЯ, ЧТО МАЗКИ БОЛЕЕ ОСОЗНАННЫЕ, – ПОСЛЕ ПРОСМОТРА РАБОТ ДЖЕКСОНА ПОЛЛОКА. И ОНИ СНОВА КАЖУТСЯ ДРУГИМИ ПОСЛЕ ТОГО, КАК ТЫ САМОСТОЯТЕЛЬНО УЧИШЬСЯ РАБОТАТЬ С КРАСКОЙ. НАШЕ ПОНИМАНИЕ ПРОШЛОГО МЕНЯЕТСЯ ПОД ВЛИЯНИЕМ НОВОГО ОПЫТА.

Самоотносимость

Самоотносимость, повторение, пародия, сатира… искусство – ничто, если оно не инцестуально. Посмотрите, как Эшер рисует руки, рисующие руки. Искусство двадцатого века сделало ссылки на себя как минимум ценными: картины о живописи, сочинения о писательстве. Более того, ПОЧТИ КАЖДОЕ ПРОИЗВЕДЕНИЕ ИСКУССТВА ЦИТИРУЕТ САМО СЕБЯ, НАЗЫВАЯ СВОЕ ИМЯ ЧЕРЕЗ РИТМ И ПОВТОРЕНИЕ. В музыке примеры самые яркие – так, Бетховен построил первую часть Пятой симфонии всего на четырех нотах, – но и у других выразительных средств есть свои эквиваленты.

Если произведения не цитируют сами себя, то зачастую отдают дань уважения искусству, которое им предшествовало: виртуозная альтовая соната Шостаковича (Opus 147) цитирует «Лунную сонату» Бетховена, словно оборачивая мелодию вокруг себя, обращая внимание слушателя на то, как она обращает внимание на что-то иное. При меньшем почтении цитирование превращается в сатиру и пародию, как в фильме Вуди Аллена «Сыграй еще раз, Сэм».