Деннис Уитли – Зло в маске (страница 2)

К середине дня битва превратилась в дикую неразбериху. Повсюду небольшие группы пехотинцев вступали в храбрые, но бесполезные сражения с кавалерией противника. Ничуть не обеспокоенный этим, Наполеон был полон решимости одержать победу; он объединил восемьдесят кавалерийских эскадронов и бросил их против центра русских. С отчаянной смелостью кирасиры набросились на пехоту противника, откинули ее со своего пути и, добравшись до неприятельской пушки, принялись крошить саблями артиллеристов. Но Багратион еще не ввел в действие свои резервы. Огонь из второй линии его пехоты остановил французскую кавалерию. Через мгновение на нее обрушилась свежая казачья сотня, и французы были вынуждены в беспорядке отступить.

Тем временем отряд из четырехсот русских гренадеров, вырвавшись из гущи боя, с ожесточением, не уступающим фанатизму своего противника, проложил себе дорогу через их строй прямо к деревне Эйлау.

Там, посреди кладбища, находящегося на возвышенности, стоял император со своим штабом и наблюдал за сражением. Начальник штаба Бертье, испугавшись, что их всех убьют или захватят в плен, скомандовал: «По коням». Но Наполеон продолжал стоять и лишь подал команду вступить в бой своему мощному резерву – Императорской гвардии.

Весь день эти ветераны, закаленные в сотнях сражений, оставались в мрачном бездействии. Теперь же, отдохнувшие и сильные, эти самые привилегированные войска Великой Армии устремились в атаку, обрушились на русских гренадеров и уничтожили их.

Когда наступила темнота, исход сражения все еще был непонятен. Самые свои заветные надежды французы возлагали на Даву. Его войскам удалось закрепиться в деревне, которую они захватили этим утром. Оттуда они угрожали неприятельскому флангу; решительный удар по нему мог бы решить сражение в пользу французов. Но этого не произошло. По настоянию Шарнхорста прусский генерал Лесток во главе дивизии в восемьсот человек совершил форсированный марш из Кенигсберга. Они подоспели как раз вовремя, чтобы остановить атаку Даву.

В самом начале сражения корпус Нея находился в нескольких милях от основной армии. Услышав пушечную канонаду, он также совершил форсированный марш в направлении сражения. Подоспей он вовремя, он смог бы спасти почти обессилевшие войска Даву от уничтожения прибывшими силами прусского генерала.

Вовлеченные в сражение силы противников были почти равными: приблизительно по 75 тысяч человек с каждой стороны. Из-за снега наступившая ночь не принесла темноты. На больших пространствах снежная равнина была взвихрена или утоптана на местах, где находились позиции батарей, проходила атака кавалерии или марш пехоты. Повсюду были видны пятна крови людей и животных. Тут и там белый покров прерывался и уступал место беспорядочным грудам мертвых тел в несколько футов высотой. Множество тел были рассеяны по всей площади, парами или по одному, где они встретили смерть или были ранены. Здесь на снегу полегли 15 тысяч человек; одни были мертвы, другие при смерти или тяжело ранены. Одним из них был Роджер.

В течение всего дня он, как и другие адъютанты, проскакал не одну милю, развозя приказы императора войскам и дивизионным командирам. Многие из адъютантов не вернулись, некоторые истекали кровью от ран, полученных, когда скакали с приказами императора. Роджер оставался невредим почти до самого конца сражения. Уже наступила ночь, когда прискакал гонец от Даву и сообщил о безнадежном положении, в котором находился корпус маршала. В течение всего дня Ней слал сообщения о том, что его корпус движется к месту боя. Спасти Даву могло только его прибытие. Наполеон оглядел стоящую перед ним поредевшую группу офицеров. Его посыльный должен был бы либо сделать большой крюк, либо проехать через лес, в котором закрепились русские, но дорога была каждая минута. Его взгляд упал на Роджера. Поскольку его лично знали все старшие командиры во всей Великой Армии, было излишне давать ему письменный приказ. Подняв руку, император позвал его на своем грубом французском языке с итальянским акцентом:

– Брюк! К Нею! Скажите ему, что я рассчитываю на него. И что без него сражение может быть проиграно.

Роджер немедленно пришпорил своего коня. Он не был трусом и обладал репутацией лучшего фехтовальщика Франции. На его счету было много дуэлей, и он готов был сразиться с кем угодно в честном бою со шпагой или с пистолетом. Но он ненавидел сражения; ведь во время сражения ты всегда беззащитен от выстрела из мушкета или пушечного ядра. Как бы то ни было, благодаря удаче, а порой и умышленному обману, вызванному его деятельностью секретного агента, он прослыл героем, совершившим множество подвигов, и получил известность во всей Великой Армии под именем «храбрый Брюк». Наполеону была известна его репутация совершенно бесстрашного человека, и именно поэтому он избрал его для этой опасной миссии. Как бы хотелось Роджеру сделать крюк и объехать деревню Эйлау, но у него не было выбора: он должен был спуститься по склону холма напрямик, через позиции, еще удерживаемые русскими.

Прижавшись к спине коня, он ехал зигзагом, ему приходилось объезжать изуродованные орудия, иногда он заставлял своего коня перепрыгивать через тела и кочки. Когда он приблизился к лесу, его сердце забилось сильнее.

В постоянном напряжении он подстегнул коня бежать, и тот пошел рысью. Вдоль края леса заблестели вспышки мушкетных выстрелов, над его головой засвистели пули. С него сорвало украшенную перьями шапку. Весь в холодном поту от страха, он прибавил хода. Внезапно его конь покачнулся. Роджер понял, что его ранило. Самого его выбросило из седла. Но было уже слишком поздно. Пуля попала животному в сердце, конь рухнул, увлекая Роджера за собой и подмяв под своей тушей ногу всадника, которую он не успел вынуть из стремени. Он почувствовал непереносимую боль в лодыжке и понял, что зажатую между обледенелой землей и боком лошади ногу сломало металлическим стременем.

Несколько минут он лежал неподвижно, затем попытался освободиться. Если бы он не сломал лодыжку, ему, возможно, удалось бы высвободить ногу из-под коня. Но как только Роджер попытался это сделать, он потерял сознание от боли.

Когда он пришел в себя, в него уже больше не стреляли, и он слышал только отдаленные одиночные выстрелы. Он снова попытался освободить ногу из-под туловища мертвой лошади, но с каждой попыткой боль становилась все сильнее, она отдавалась в его сердце, и, несмотря на ужасный холод, он весь покрылся потом. В конце концов Роджер был вынужден смириться с тем, что, если его никто не вызволит, он так и останется здесь пленником.

Он не имел понятия, успел ли Ней прийти на помощь Даву и кто вышел победителем из этого кровавого сражения. Насколько он мог судить, битва закончилась вничью, поэтому любую претензию на победу могла бы предъявить та сторона, которая не отошла в течение ночи на более укрепленные позиции. По крайней мере, было похоже на то, что в русских Наполеон нашел равных себе соперников, но они были более упорными бойцами. Он сам так о них говорил: «Русского солдата мало убить, его нужно еще и повалить».

Но Роджера больше не касался исход битвы. Это была не его ссора, и теперь он лежал, проклиная себя за то, что ввязался в нее. После Трафальгара он прекрасно мог бы остаться дома в Англии и обосноваться в деревне в качестве помещика. Будучи храбрым по природе, от своей матери-шотландки он унаследовал бережливость и смог скопить почти все свое жалованье. Эти накопления вместе с наследством, полученным от его отца адмирала, составили приличное состояние. Он отправился снова за границу не по велению долга, а из-за неудовлетворенности и беспокойства.

Лежа здесь на снегу, укрыв голову от пронизывающего холода меховым капюшоном своего плаща, он снова перебирал в уме события, которые побудили его принять такое решение. Он признавал, что в этом нельзя было винить одну Джорджину, однако непостоянство этой прекрасной, своенравной, горячей женщины привело к тому, что он снова тайно проник во Францию.

Он был женат дважды и имел много любовниц; но Джорджина, ныне вдовствующая графиня Сент-Эрминс, была его первой женщиной и оставалась великой любовью всей его жизни. К ее возмущению, он часто упрекал ее в том, что она соблазнила его в ранней юности, но это произошло давным-давно, совсем незадолго до его побега из дома в курсанты военно-морского училища. Только через четыре года вернулся он с европейского материка. К тому времени она была уже замужем, но это не помешало им стать любовниками. В прошедшие с того времени годы он много раз подолгу находился за границей, но в каждый свой приезд домой он возобновлял страстную связь со своей возлюбленной. Случилось так, что оба заново вступили в брак, но затем с нечестивым восторгом снова стали спать вместе. После того как они оба вторично овдовели, при каждом своем возвращении с материка он умолял ее выйти за него замуж. Но она заявляла, что не в его природе склонность к оседлой жизни, и даже если забыть об этом, то их долгое пребывание вместе в новом качестве жены и мужа неизбежно привело бы к утере остроты волшебной радости, которую они приносили друг другу, когда на месяц или два объединялись после долгой разлуки.