Деннис Уитли – Надвигается буря (страница 11)

Тут Роджер с Недом стали искать данные о доме лотарингских Габсбургов, чтобы выяснить, насколько разветвлено семейное древо Мадам Марии Антуанетты. Оказалось, что она – одна из шестнадцати детей императрицы-королевы Марии Терезии и что среди ее ныне здравствующих братьев и сестер – Иосиф II, император Австрии, Великий герцог Леопольд Тосканский, курфюрст Кельнский и королева Неаполя. Поэтому стало ясно, что лорд Мальмсбери ничуть не преувеличивал, говоря, что если державы, связанные Семейным договором, объединятся с родичами Марии Антуанетты против Британии, то «ей придется туго».

Вспоминая теперь эти сцены, Роджер чувствовал, что у него нет почти никакой надежды остаться при дворе, а значит, не будет и возможности предоставить мистеру Питту сведения, которые могли бы помочь ему вставить палку в колеса Семейного договора. Но благодаря тому, что накануне ему посчастливилось встретить так много придворных королевы, он мог рассчитывать, что кто-нибудь из них замолвит за него словечко; так что имелся все-таки шанс, что она не передаст дело в суд, а, напротив, вернет ему свободу, что даст возможность по крайней мере попытаться выполнить менее сложную часть своей миссии.

Горько, конечно, приблизиться к королеве только для того, чтобы немедленно быть изгнанным, но можно было бы предпринять поездку по провинциальным городам или углубить свое знакомство с такими людьми, как граф Мирабо, господин Мунье, аббат Сьейес и граф де Лалли-Толлендаль, которые стояли во главе недовольных по поводу реформ, и таким образом добыть для своего правительства весьма полезную информацию. Самое главное – снова обрести свободу. Не без тревоги, но и с некоторой надеждой он встал с постели и оделся.

Узнав, что господин де Водрей уже вышел, Роджер провел утро, перелистывая книги гостеприимного хозяина до самого полудня, когда граф вернулся домой. Как только они обменялись приветствиями, Роджер сказал:

– Хотя вы устроили меня здесь со всеми удобствами, господин граф, я должен признаться, что мне не терпится узнать свою судьбу. Если сегодня утром вы видели ее величество, умоляю, скажите мне, было ли что-нибудь сказано о моем деле и по-прежнему ли она желает, чтобы я предстал перед судом.

– Почему вы решили, что у нее было такое намерение, сударь? – осведомился граф с заметным удивлением.

На лице Роджера отразилось еще большее удивление.

– Но, господин граф, ведь она в вашем присутствии в самых недвусмысленных выражениях говорила о том, что должно свершиться правосудие.

– Я знаю, но это вовсе не означает судебного разбирательства.

– Тысяча чертей! – в отчаянии воскликнул Роджер. – Не хотите же вы сказать, что меня приговорят без суда?

Де Водрей пожал плечами:

– Ее величество, несомненно, обсудит ваше дело с королем, а поскольку его величество – верховный судья Франции, никакого другого суда не потребуется. Будет издано lettre de cachet, то есть письменное распоряжение, и начальник полиции его величества не преминет выполнить сие приказание.

Роджер пытался скрыть охватившую его панику. Ему и в голову не приходило, что его могут бросить в тюрьму на неопределенное время и, может быть, так и забудут там или даже казнят без суда и следствия; хотя ему было хорошо известно, что судебная система во Франции сильно отличалась от английской.

Во Франции никогда не было ничего похожего на Великую хартию вольностей или Билль о правах. Здесь не было закона о Хабеас Корпус, который не позволял бы бесконечно держать людей в тюрьме без суда; и даже в самом суде не было такой вещи, как суд присяжных. Старая феодальная система правосудия оставалась неизменной. Дворяне по-прежнему были властны чуть ли не казнить и миловать крестьян в своих поместьях и имели право назначать кого пожелают действовать от их имени на время их отсутствия.

В городах же возникали всевозможные разномастные суды. В столицах провинций правосудие вершили королевские интенданты, в городах поменьше – субинтенданты, были церковные суды, занимавшиеся некоторыми специфическими делами; были суды для дворян, для торговцев, которых могли судить соответствующие гильдии, и другие суды, занимавшиеся мелкими и крупными преступлениями простого народа. Были вдобавок и парламенты, которые все еще действовали в некоторых крупных городах и разбирали особо важные дела, такие, как, например, обвинения в адрес высокопоставленных особ, которые королю было угодно передать на их рассмотрение. А надо всем этим царила абсолютная власть короля приговаривать к смерти, заточению, увечью или изгнанию посредством lettres de cachet, которые невозможно было обжаловать.

За последние сто лет lettres de cachet превратились в основном в средство поддержания дисциплины среди молодых дворян. Если молодой человек не слушался отца, собирался заключить неподобающий брак, залезал в долги или вел слишком уж безнравственную жизнь, его отец обычно обращался к королю и получал от него lettre de cachet, отправлявшее строптивого отпрыска прохладиться в тюрьму, пока он не станет более почтительным. Наиболее знатные дворяне также частенько использовали lettres de cachet по своей прихоти, чтобы посадить в тюрьму слугу, подозреваемого в краже, или писателя, посмевшего оклеветать одного из них, предав гласности его безумства и неумеренные траты. При Людовике XV эта практика получила столь широкое распространение, что его любовницы и министры регулярно получали от него целые пачки подписанных бланков и раздаривали их своим друзьям, так что король и представления не имел о том, кого и за что сажают в тюрьму его именем.

Мягкий и совестливый Людовик XVI попытался положить конец этим злоупотреблениям, и теперь уже нельзя было так просто получить lettre de cachet без подробного объяснения причин, но сам король часто пользовался ими как Верховный судья, и у Роджера были все основания встревожиться от слов де Водрея.

– Господин граф, – поспешил он сказать, – если мне не дадут возможности оправдаться, умоляю вас испросить для меня аудиенции у ее величества, прежде чем она обратится с этим к королю. Или, может быть, по крайней мере, вы и ваши друзья воспользуетесь первой же возможностью пересказать ей мою историю, как я рассказал ее вам вчера вечером, и просить ее смилостивиться надо мною.

– Увы, мой бедный шевалье, – отвечал де Водрей, печально качая головой. – Де Куаньи, де Линь и я сам уже просили за вас сегодня ее величество, но она не хочет нас слушать. Она даже строго отчитала нас за то, что мы защищали вас, так как мы, дворяне, вопреки королевской воле продолжаем считать поединок единственным выходом для человека чести, если он полагает себя обиженным. Не могу выразить, как огорчает меня необходимость разрушить ваши надежды, но она неколебима в своем мнении, что вы совершили очень серьезное преступление и должны быть сурово наказаны.

Глава 4

Испанка

Желая выразить пленнику свое сочувствие, де Водрей высказал предположение, что прогулка на свежем воздухе, возможно, отвлечет его от мрачных мыслей, и сказал Роджеру, что, доверяя его честному слову, он готов отпустить его без сопровождающих, если только тот не будет покидать территорию дворца. Затем, взяв длинный хлыст для верховой езды, за которым и приходил, он удалился.

Роджер, видевший теперь будущее настолько пессимистичным, насколько прежде оно было полно надежд, не чувствовал никакого желания прогуливаться и остался, погрузившись в унылые раздумья.

Если не будет суда, вполне вероятно, не будут извлечены на свет документы, относящиеся к делу, значит, не будет представлена и обещанная графом д’Адемаром просьба о помиловании. По-видимому, королева сочла его собственное признание, что он – тот самый человек, который навязал графу де Келюсу дуэль и убил его, вполне достаточной причиной, чтобы король приговорил его к любому наказанию, какое в тот момент покажется им подходящим. Он полагал маловероятным, чтобы его приговорили к смерти, но живое воображение уже рисовало ему черную громаду Бастилии, разинувшую свою пасть, чтобы поглотить его; а оказавшись внутри этой огромной каменной крепости, будет исключительно трудно выбраться оттуда.

Казалось, единственный путь к спасению теперь заключался в том, чтобы обратиться к британскому послу, герцогу Дорсетскому. В обязанности его светлости входило защищать интересы всех британских подданных, проживающих или путешествующих во Франции. Он мог через министра иностранных дел попросить короля об отмене lettre de cachet или, по крайней мере, о более тщательном расследовании, если будут веские основания полагать, что произошла судебная ошибка.

Но Роджер с ужасающей ясностью понимал, что, хотя он мог бы ссылаться на судебную ошибку, если бы его приговорили за убийство, но никак не сможет сделать этого, если его заключат в тюрьму за дуэль. В сферу деятельности любого посла определенно не входит защита своих соотечественников, сознавшихся в нарушении законов той страны, где он аккредитован.

Оставался еще один выход. Он мог через посла отправить письмо мистеру Питту и умолять его вмешаться. Если премьер-министр пожелает сделать это, он может поручить посланнику предпринять по своему усмотрению необходимые действия для освобождения пленника. И герцог Дорсетский, и его весьма талантливый первый секретарь, мистер Дэниел Хейлс, знали, что Роджер – тайный агент, и могли прибегнуть к крайним мерам. Дорсет мог объявить Роджера своим новым сотрудником, которого ему только что прислали, так что он еще не успел быть официально представлен по прибытии во Францию. Затем он потребовал бы для Роджера дипломатического статуса с полагающейся при сем неприкосновенностью. Дипломатическая неприкосновенность не распространялась на тяжкие преступления, но дуэлянтство никогда не считалось таковым. Можно не сомневаться, что король предпочтет отдать Роджера послу, дабы не нанести обиды двору Святого Иакова; но в то же самое время он наверняка известит Дорсета, что его новый сотрудник является персоной нон грата в Версале и должен немедленно быть выслан в Англию.