Денис Яронгов – Отель Гильберт. Книга первая: Убийство в отеле Гильберта (страница 6)

У Тома было два старших брата.

Эдвард, старший, пошёл по стопам отца - учился на хирурга в Оксфорде, подавал блестящие надежды и обладал той же спокойной, непоколебимой уверенностью, что и доктор Грейвз. Он был любимцем отца, хотя доктор никогда не признавал этого вслух. Эдвард носил костюмы с иголочки, говорил размеренно, никогда не повышал голоса и в свободное время играл в крикет. Он был идеальным сыном - и Том втайне ненавидел его за это, хотя и любил одновременно, как любят старших братьев: с примесью восхищения, зависти и раздражения.

Генри, средний, был противоположностью Эдварда. Он бросил учёбу в шестнадцать лет, сбежал из дому, вернулся через год с татуировкой на предплечье и заявил, что хочет стать журналистом. Отец не разговаривал с ним три месяца. Генри это не волновало - он устроился репортёром в «Ивнинг Стандард», писал заметки о кражах и пожарах, а по ночам пропадал в пабах Флит-стрит, где собирались газетчики. От него Том впервые услышал имя Мартина Айзена - ещё до того, как нашёл ту самую статью в отцовском «Таймс». «Айзен - это не просто детектив, - сказал Генри, затягиваясь сигаретой и щурясь от дыма. - Это чёртов гений, Томми. Он видит то, чего не видят другие. Говорят, он может войти в комнату и через пять минут сказать тебе, кто убийца, даже если трупа ещё нет». Том тогда не поверил. Теперь - верил.

Сам Том был третьим сыном - младшим, нежданным, рождённым, когда матери было уже сорок, а отцу сорок два. Его появление на свет было встречено с удивлением и некоторой растерянностью: доктор Грейвз полагал, что двух наследников достаточно, а Хелена просто устала от беременностей. Но Том родился - и с первого дня своего существования словно извинялся за это. Он был тихим ребёнком, не кричал по ночам, не капризничал, рано научился читать и предпочитал общество книг обществу людей. Отец называл его «мой маленький философ». Мать - «мой мышонок». Братья - просто «мелочь».

В школе Том учился неровно. Предметы, которые требовали запоминания, давались ему легко - он мог прочитать страницу текста и пересказать её слово в слово, хотя никогда не кичился этой способностью. Предметы, которые требовали логики, - математика, физика - вызывали у него странное чувство, смесь восторга и отчаяния: он чувствовал, что в уравнениях скрыта какая-то великая истина, но не мог до неё добраться, как человек, который видит свет в конце туннеля, но не знает, как к нему пройти. Учителя хвалили его за прилежание, но сокрушались о недостатке «практической хватки». «Из тебя выйдет учёный, Грейвз, - сказал однажды директор школы, седой старик с бакенбардами, похожими на крылья летучей мыши. - Или поэт. Или нищий. Одно из трёх».

Том выбрал четвёртое.

В тринадцать лет, после той самой лекции в Королевском обществе, он объявил родителям, что хочет стать детективом. Доктор Грейвз поперхнулся чаем. Хелена улыбнулась - той самой загадочной улыбкой, которая означала, что она знала об этом раньше, чем Том сам. Эдвард фыркнул. Генри расхохотался и сказал: «Ну наконец-то в семье появится кто-то с мозгами!» - за что получил подзатыльник от отца.

Сейчас Тому было семнадцать.

Он вытянулся, похудел, но оставался таким же угловатым, каким был в детстве, - словно тело ещё не решило, в какую сторону расти. Рыжие волосы, доставшиеся от голландской бабки, торчали в разные стороны, не поддаваясь ни расчёске, ни бриллиантину. Веснушки, которые мать называла «поцелуями солнца», покрывали нос и щёки, придавая ему вид более юный, чем ему хотелось бы. Глаза были светло-карие, почти янтарные, когда в них попадал солнечный свет, и они обладали способностью смотреть на собеседника с такой открытой, немигающей внимательностью, что люди начинали нервничать. Том не пытался их нервировать - он просто слушал. Просто смотрел. Просто запоминал.

Он носил твидовые пиджаки, которые были ему чуть великоваты (перешитые с Генри), и брюки, которые были ему чуть коротковаты (потому что он рос быстрее, чем мать успевала покупать новые). В кармане пиджака всегда лежали три вещи: перочинный нож, огрызок карандаша и маленький блокнот в кожаном переплёте, который он называл «дневником наблюдений». В этом дневнике он записывал всё, что казалось ему интересным: обрывки разговоров, странные детали, вопросы, на которые у него не было ответов. Последняя запись, сделанная вчерашним вечером, гласила: «Айзен получил письмо. Уезжает в Йоркшир. Зачем? Кто такой Гильберт? Почему отель? Узнать.»

Узнать было непросто. Том не был лично знаком с Айзеном - он видел его только однажды, с третьего ряда Берлингтон-хауса, и с тех пор не решался приблизиться. Он написал инспектору три письма за три года - все остались без ответа. Первое было восторженным, мальчишеским, полным глупых вопросов вроде «как стать таким, как вы?». Второе - более сдержанным, почти деловым: Том предлагал свою помощь в расследованиях, ссылаясь на знание латыни и химии. Третье - коротким, отчаянным, написанным после ссоры с отцом: «Мистер Айзен, я не хочу быть врачом. Я хочу быть вами. Скажите, что мне делать». Ответа не было ни на одно.

Том не обижался. Он понимал: у инспектора Скотленд-Ярда нет времени отвечать на письма мальчишек. Но он не сдавался. Он решил, что однажды добьётся встречи - не письмом, а делом. Каким именно делом - он пока не знал. Но знал, что узнает.

Сейчас он стоял у окна своей комнаты и смотрел на улицу. Был вечер - тот самый вечер, когда Айзен в хэмпстедском доме собирал чемодан. Том этого не знал. Он знал только, что его герой получил какое-то письмо и что это письмо пришло из Йоркшира. Откуда он это знал - вопрос, который требует пояснения.

У Тома был талант. Не сверхъестественный, не мистический - практический. Он умел слушать. Точнее - он умел оказываться в нужном месте в нужное время. Это началось в детстве: когда он прятался за портьерой в отцовском кабинете и слушал разговоры взрослых. Потом - в школе, где он знал все сплетни раньше, чем они становились сплетнями. Потом - на улицах Лондона, где он научился читать город, как книгу: язык кебменов, язык газетчиков, язык констеблей, курящих у дверей участка. Он знал, что мир полон информации - нужно только уметь её собирать. Каждое утро он прочитывал три газеты: «Таймс», «Ивнинг Стандард» и «Дейли Телеграф». Каждую неделю он заходил в публичную библиотеку и просматривал подшивки старых номеров. Он вёл картотеку - настоящую, на картонных карточках, - в которую заносил всё, что удавалось узнать о Мартине Айзене. У него было триста сорок семь карточек. Триста сорок восемь фактов, включая такие мелочи, как сорт табака, который курил инспектор (вишнёвый, марка «Сент-Джеймс»), и название его портного (Дж. Хопкинс и сыновья, Сэвил-роу, хотя Айзен заказывал костюмы редко и носил их годами).

О письме Том узнал от Генри. Генри, работавший теперь в «Ивнинг Стандард», имел приятеля в Скотленд-Ярде - констебля по имени Финч, который любил выпить и поговорить. Финч рассказал Генри, что в кабинет Айзена пришло какое-то странное письмо - «толстое, с гербом, пахнет дорого». Генри рассказал Тому - не потому что Том просил, а потому что Том всегда спрашивал об Айзене, и это стало семейной шуткой: «Томми, твой герой опять куда-то едет». На этот раз, однако, Том не стал смеяться. Он почувствовал что-то - то самое чувство, которое его мать называла «вкусом правды», хотя здесь речь шла скорее о «вкусе тайны». Что-то в этом письме было необычным. Что-то, что заставило Айзена - человека, который не выезжал из Лондона уже два года, - собрать чемодан и купить билет на поезд до Йоркшира.

Том решил, что должен узнать больше.

Он накинул пальто - старое, драповое, с протёртыми локтями, - сунул в карман блокнот, перочинный нож и карандаш, и вышел из дому.

Харли-стрит встретила его обычным вечерним шумом: цоканье копыт, гудки автомобилей, крики газетчиков, предлагающих вечерний выпуск. Над Лондоном висело небо - серое, тяжёлое, как мокрое одеяло, - и в воздухе пахло снегом. Том поёжился и пошёл в сторону Флит-стрит, где располагалась редакция «Ивнинг Стандард».

Редакция «Ивнинг Стандард» помещалась в узком, похожем на карандаш, здании на Флит-стрит, зажатом между типографией и пабом «Старая колокольня». Здесь всегда пахло типографской краской, табачным дымом и потом - запахами, которые Том с детства ассоциировал с братом. Генри работал в отделе городских новостей - маленькой комнатушке на третьем этаже, где стояли четыре письменных стола, заваленных бумагами до такой степени, что деревянные столешницы не были видны вовсе. На стенах висели карты Лондона, исчерканные красными карандашами, и пожелтевшие вырезки с заголовками вроде «УБИЙСТВО В ДОКАХ» и «ТАЙНА ИСЧЕЗНУВШЕГО ЛОРДА». Потолок был низким, с тёмными разводами от протечек, а единственное окно выходило на кирпичную стену соседнего здания - поэтому в комнате всегда горел газовый свет, шипящий и мигающий, как рассерженный кот.

Генри сидел за столом, закинув ноги на кипу бумаг, и курил. Ему было двадцать четыре, но выглядел он старше - не возрастом, а той особой потрёпанностью, которая бывает у людей, слишком много видевших и слишком мало спавших. Его светлые волосы были всклокочены, галстук сбился набок, а под глазами залегли тени, которые он называл «профессиональным загаром газетчика». Увидев Тома, он ухмыльнулся.