Денис Яронгов – Отель Гильберт. Книга первая: Убийство в отеле Гильберта (страница 4)
Журналисты называли Айзена «человеком, который видит сквозь зеркала». Его фотография появилась на первой полосе «Таймс» - та самая, где он стоит на ступенях Скотленд-Ярда, в расстёгнутом пальто, с трубкой в руке, и говорит репортёру: «Преступление - это уравнение. Убийца всегда оставляет знак равенства. Нужно лишь найти, где именно».
Том Грейвз вырезал эту статью и спрятал в учебник латыни.
Через четыре года он будет сидеть в третьем ряду Берлингтон-хауса и смотреть, как тот же человек пишет мелом на доске слово «ГИЛЬБЕРТ».
А ещё через четыре года после этого - войдёт в отель с таким названием и поймёт, что уравнение, которое он пытается решить, не имеет ответа.
Или имеет - но не тот, который можно найти, не разбив зеркала.
Глава 3. Кабинет
Кабинет Мартина Айзена находился на втором этаже здания Скотленд-Ярда, в конце длинного коридора, который патрульные констебли между собой называли «аллеей призраков». Коридор этот был тускло освещён газовыми рожками, горевшими желтоватым, мигающим светом, и выстлан линолеумом такого неопределённого цвета, что казалось, будто идёшь по замёрзшей реке. Вдоль стен тянулись дубовые двери с медными табличками, на которых были выгравированы имена и должности, - некоторые из этих людей уже вышли в отставку, другие умерли, но таблички оставались, потому что в Скотленд-Ярде не любили перемен. Перемены означали хаос, а хаос был врагом порядка - того самого порядка, которому служили все, кто носил полицейский значок.
Дверь с табличкой «Инспектор М. Айзен» находилась в самом конце коридора, там, где газовый рожок почти не давал света и где линолеум был протёрт до основы - свидетельство того, что хозяин кабинета ходил больше, чем сидел на месте. Сама табличка была единственной во всём коридоре, на которой значилась только фамилия - без имени, без звания, без вежливого «мистер». Просто «Айзен». Словно этого было достаточно. И этого действительно было достаточно: любой, кто шёл по этому коридору, знал, кто сидит за последней дверью.
Сам кабинет был небольшим - пожалуй, даже тесным по меркам инспектора его ранга. Айзен мог бы занять просторный кабинет на первом этаже, с окнами на набережную и видом на Темзу, но отказался. Во-первых, он не любил вида реки - она напоминала ему о времени, которое течёт только в одну сторону. Во-вторых, он не любил просторных помещений: в них мысль рассеивается, как дым от трубки в открытом окне. Кабинет должен быть камерой - камерой обскура, в которую свет попадает через единственное отверстие и рисует на стене перевёрнутое изображение мира. Именно перевёрнутое, потому что истина, по Айзену, всегда была перевёрнутым отражением очевидного.
Окно здесь было одно. Оно выходило во внутренний двор и пропускало свет скупой, серый, лондонский - тот самый свет, который заставляет художников писать город акварелью, потому что масло было бы слишком ярким для этой вечной полумглы. На подоконнике стоял горшок с геранью - единственное живое существо, которому Айзен позволял находиться в своём кабинете постоянно. Герань эту посадила его жена, и о причинах её присутствия здесь мы поговорим позже. Сейчас важно лишь то, что герань была полита и ухожена - Айзен поливал её каждое утро, прежде чем сесть за стол, с той же методичностью, с какой он раскладывал бумаги и набивал трубку. Это был ритуал, а ритуалы были фундаментом его существования.
Стены кабинета были заняты книгами. Не просто стеллажами - книги громоздились на полу, на подоконнике, даже на стуле для посетителей, который по этой причине никогда не использовался по назначению. Посетители стояли, и это Айзена вполне устраивало: стоящий человек говорит быстрее и меньше лжёт. Книги были самые разные: труды по криминалистике соседствовали с томиками поэзии, справочники по ядам - с философскими трактатами. Здесь можно было найти «Молот ведьм» на латыни, «Анатомию меланхолии» Бёртона, «Математические начала натуральной философии» Ньютона, потрёпанный томик Эдгара По и - что удивило бы непосвящённого - сборник сказок братьев Гримм на немецком языке. Айзен читал по-немецки, по-французски и по-латыни, но никогда не афишировал этого. Знания, считал он, должны быть оружием, а оружие не носят на виду.
Письменный стол был массивным, дубовым, с зелёным сукном, протёртым до дыр в том месте, куда Айзен клал правый локоть. На столе царил порядок - тот особый, айзеновский порядок, который постороннему мог показаться беспорядком, но на самом деле был системой, понятной только её создателю. Слева - стопка текущих дел, перевязанная чёрной лентой. Справа - три каллиграфических пера в латунной подставке (лебединое, гусиное и стальное - для разных случаев). В центре - лист бумаги, на котором Айзен писал левой рукой. Чернильница с тёмно-синими чернилами. Пепельница в форме черепахи - подарок Бейкера на Рождество. Лупа с костяной ручкой. И небольшая фотография в серебряной рамке, которую Айзен никогда не показывал гостям, но всегда держал так, чтобы она была видна ему, когда он поднимал глаза от бумаг.
На фотографии была женщина.
Её звали Элинор Айзен, в девичестве Элинор Уинтерботтом. Ей было сорок два года - на три года моложе мужа, - но выглядела она старше: не возрастом, а выражением лица, той особой усталостью, которая появляется у жён великих людей, уставших ждать, когда их мужья перестанут быть великими и начнут быть просто мужьями. У неё были тёмные волосы, убранные в пучок, прямой нос и глаза - большие, карие, с тем же выражением настороженной нежности, которое бывает у женщин, слишком долго проживших с человеком, который видит всё, кроме того, что находится прямо перед ним.
Элинор была пианисткой. Когда-то, ещё до войны, она подавала большие надежды - выступала в Уигмор-холле, получала лестные отзывы в «Таймс», и один критик даже назвал её «самым многообещающим лирическим дарованием своего поколения». Потом она вышла замуж за молодого, подающего надежды констебля Мартина Айзена, и что-то сломалось. Не сразу - постепенно, как ломается рояльная струна: сначала ослабевает натяжение, потом появляется трещина, потом - тихий, печальный звон, и инструмент расстраивается навсегда.
Они прожили вместе пятнадцать лет. У них не было детей. Айзен когда-то хотел - в те первые годы, когда они снимали крошечную квартиру на Бейкер-стрит и Элинор ещё играла ему по вечерам Шуберта. Но шли годы, раскрытые дела сменяли друг друга, и в какой-то момент Айзен понял, что его настоящие дети - это преступления, которые он распутывает, и улики, которые он сортирует. Элинор поняла это на пять лет раньше и ничего не сказала. Она просто перестала играть Шуберта.
Теперь она жила в их доме в Хэмпстеде - одна, если не считать экономки и двух кошек, - а Айзен всё чаще ночевал в кабинете, на жёстком диване, который стоял у стены напротив книжных полок. Диван был обит тёмно-зелёной тканью, протёртой до основы, и имел странный запах - смесь табака, старой бумаги и ещё чего-то, что Бейкер определял, как «запах бессонной ночи». На этом диване Айзен провёл больше ночей, чем в супружеской постели. Он не гордился этим, но и не стыдился - он просто принимал это как факт, а факты Айзен привык принимать без эмоций.
Эмоции, говорил он, это шум в сигнале. Они мешают слышать истину.
В то январское утро 1925 года Айзен сидел за столом и переписывал левой рукой протокол допроса по делу о краже бриллиантового колье из ювелирной лавки на Бонд-стрит. Дело было пустяковое - он взял его только потому, что начальник участка попросил об услуге, а Айзен, вопреки своей репутации, иногда соглашался на просьбы, если они не требовали от него эмоций. Кража была раскрыта за два дня: колье взял племянник ювелира, молодой человек с пристрастием к карточным долгам. Следствие велось скорее для проформы. Но Айзен всё равно переписывал протокол левой рукой - потому что ритуал требовал, чтобы каждое дело, даже самое ничтожное, было осмыслено дважды.
Правая рука думает логически. Левая - интуитивно. Так он себе объяснял. На самом деле это было просто напоминание: одну и ту же истину можно увидеть с двух сторон. Истина, увиденная только с одной стороны, - это не истина, а предрассудок.
За дверью послышались шаги - тяжёлые, уверенные, с металлическим стуком каблуков по линолеуму. Айзен узнал их сразу: сержант Бейкер. У Бейкера была особая походка - он всегда ставил ногу на всю ступню сразу, словно хотел убедиться, что пол под ним существует. Это была походка человека, который вырос на ферме в Корнуолле и до сих пор не до конца доверял городским полам.
Дверь открылась без стука. Бейкер имел на это право - одно из немногих, которые Айзен даровал людям, и то лишь после пяти лет службы.
- Доброе утро, сэр.
- Бейкер, - кивнул Айзен, не поднимая глаз от бумаг. - У вас такой вид, будто вы только что проглотили лягушку и не можете решить, выплюнуть её или оставить.
Бейкер хмыкнул. Он привык к айзеновским метафорам и даже начал их коллекционировать - в особом блокноте, о котором Айзен не знал. Там уже было сто сорок три записи. «Проглоченная лягушка» стала бы сто сорок четвёртой.
- Письмо, сэр, - сказал он и положил на стол конверт.