Денис Яронгов – Отель Гильберт. Книга первая: Убийство в отеле Гильберта (страница 2)
Он повернулся к залу.
- Преступник - это человек, который перешагнул эту границу. Кто-то делает это случайно, в порыве страсти. Но есть и другие. Те, кто делает это сознательно. Те, кто использует невозможное как оружие. И когда вы сталкиваетесь с таким преступлением, - голос его упал почти до шёпота, - вы должны понять: улики не помогут. Показания свидетелей не помогут. Поможет только одно: способность мыслить невозможное как возможное.
Он замолчал.
Тишина звенела.
- Впрочем, - сказал Айзен, и уголок его рта снова дрогнул в полуулыбке, - я забегаю вперёд. Давайте начнём с начала.
И он начал.
Том слушал, не дыша. Он не понимал половины того, что говорил Айзен: тот свободно обращался к именам, которые Том никогда не слышал - Декарт, Юм, Лейбниц, - и рассуждал о вещах, которые казались Тому одновременно пугающими и прекрасными. О том, что любое доказательство содержит в себе допущение. О том, что любая система либо неполна, либо противоречива. О том, что истина - это не точка, а процесс. Но даже не понимая, Том чувствовал, как в нём что-то растёт - огромное, горячее, распирающее грудную клетку изнутри. Чувство, которое он не мог назвать словами, но которое позже, когда лекция закончится и он выйдет под дождь, он определит одним словом: призвание.
Лекция длилась полтора часа.
В конце Айзен ответил на несколько вопросов - коротко, точно, иногда с убийственной иронией, от которой зал взрывался смехом, а вопрошавший краснел и садился на место. Затем он взял трубку, кивнул залу и ушёл за кулисы.
Том остался сидеть.
Люди расходились. Студенты спорили, звенели ключами, дамы поправляли шляпки. Старик с тростью проснулся и сердито спрашивал, кончилась ли лекция. А Том всё сидел и смотрел на пустую сцену, на чёрную доску, на которой всё ещё белело меловое слово «ГИЛЬБЕРТ», - и не мог пошевелиться.
В тот вечер он принял три решения.
Первое: он станет детективом.
Второе: он найдёт способ встретиться с Мартином Айзеном.
Третье: он никогда, ни при каких обстоятельствах не позволит себе ошибиться так, как ошибся этот старик, заснувший на лекции. Он будет слушать. Всегда.
Когда Том наконец вышел на улицу, дождь кончился. Над Лондоном висела луна - круглая, белая, равнодушная, словно циферблат часов, которые отсчитывают время не для людей.
Том шёл по мокрой мостовой, и в левом ботинке всё ещё хлюпало. Но теперь этот звук казался ему не досадным, а почти ритмичным - как метроном, отбивающий такт новой, ещё не написанной музыки.
- Отель Гильберта, - прошептал он в пустоту. - Что же это за место?
Ответа не было.
Но Том знал: однажды он его найдёт.
Глава 2. Легенда о трёх отражениях
Театр назывался «Альгамбра».
Он стоял на Лестер-сквер, втиснутый между табачной лавкой и парикмахерской, - нелепое, вычурное здание в мавританском стиле, которое казалось случайно забытым на лондонской улице, как восточная шкатулка, оброненная рассеянным путешественником. Его фасад украшали лепные арки, похожие на гигантские подковы, а над входом горела газом вывеска, обещавшая «Чудеса иллюзии, явления духов и разоблачения тайн Востока». В обычные вечера здесь давал представления маг и чревовещатель по имени Алистер Кросс - человек с лицом пастора и руками карманника, который умел извлекать букеты роз из пустых цилиндров и заставлять манекены говорить голосами зрителей. Но этим вечером, 14 декабря 1920 года, театр был оцеплен полицией, а сам Кросс сидел в своей гримёрной под охраной констебля - живой, невредимый и смертельно напуганный.
Человек, который ещё час назад называл себя Великим Алистером, теперь дрожал, закутавшись в бархатный халат, и бормотал что-то о зеркалах.
Убийство произошло в девять часов сорок минут вечера.
Жертвой был Генри Мейсон, театральный критик из «Дейли Телеграф» - тучный, краснолицый мужчина лет пятидесяти, которого в театральных кругах не любили за ядовитое перо и привычку выискивать недостатки даже в самых блестящих постановках. Его нашли в зрительном зале, в пятом ряду, с кинжалом в груди. Кинжал был бутафорским - из тех, что Кросс использовал в номере с исчезновением ассистентки, - но заточенным до такой степени, что вошёл между рёбер, как в масло. Смерть наступила мгновенно.
Невероятным было не орудие. Не мотив (у Мейсона имелись враги в избытке). Не даже тот факт, что убийство произошло на глазах у шестидесяти трёх зрителей, которые в момент удара смотрели на сцену.
Невероятным было то, что убийца исчез.
Не вышел через дверь. Не спрятался под креслами. Не смешался с толпой. Он просто перестал существовать - словно его никогда и не было.
Мартин Айзен прибыл на место преступления в десять минут двенадцатого.
Он вышел из полицейского автомобиля, не застегнув пальто, хотя мороз стоял такой, что лужи на мостовой покрылись коркой льда, а изо рта у констеблей вырывались облака пара. Айзен никогда не застёгивал пальто в таких случаях - он говорил, что холод помогает думать. Возможно, это было правдой. Возможно, он просто забывал о таких вещах, когда в голове его уже начинала работать та невидимая машина, которую он называл своим методом.
С ним был сержант Джордж Бейкер - коренастый, краснолицый, с пшеничными усами, которые топорщились в стороны, придавая его лицу выражение вечного удивления. Бейкер служил с Айзеном пятый год и уже привык к тому, что инспектор задаёт вопросы, которые кажутся бессмысленными, смотрит на вещи, которые кажутся неважными, и молчит так долго, что собеседник начинает сомневаться в собственном существовании. Бейкер не понимал метода Айзена, но верил в него - с упрямством человека, который видел, как этот метод работал слишком много раз, чтобы сомневаться.
- Что у нас? - спросил Айзен, переступая порог театра.
Вестибюль был забит людьми. Зрители, которых не успели отпустить, толпились у гардероба. Дамы кутались в меха, мужчины возмущённо гудели. Констебли пытались навести порядок, но безуспешно - толпа напоминала растревоженный улей.
- Мейсон Генри, критик, - доложил Бейкер, сверяясь с блокнотом. - Убит в девять сорок. Орудие - бутафорский кинжал. Свидетели говорят, что в момент удара на сцене было три зеркала и сам фокусник - Алистер Кросс. Больше никого.
- Три зеркала, - повторил Айзен.
- Так точно, сэр. Номер назывался «Три отражения». Суть в том, что Кросс входит в зеркальный лабиринт и появляется из каждого зеркала по очереди. Иллюзия такая, будто он размножается. В конце номера все три отражения сливаются в одно, и Кросс выходит на поклон.
- И где был Кросс в момент убийства?
- На сцене. Его видели все зрители. Шестьдесят три человека. Он не мог сойти со сцены незамеченным.
Айзен ничего не ответил. Он стоял посреди вестибюля, не обращая внимания на гул голосов, и смотрел в пустоту - тем самым взглядом, который Бейкер знал слишком хорошо. Так инспектор смотрел, когда факты начинали складываться в узор, видимый пока только ему одному.
- Пойдёмте, - сказал он наконец. - Покажите сцену.
Зрительный зал «Альгамбры» был невелик: двенадцать рядов по шесть кресел, обитых вытертым красным плюшем. От кресел пахло пылью, нафталином и чем-то ещё - едва уловимым, сладковатым, как застоявшиеся духи. Стены были задрапированы тёмным бархатом, пол устилал ковёр с восточным узором, вытертый до основы в проходах. Над головой тускло горела люстра - бронзовая, с хрустальными подвесками, многие из которых отсутствовали.
На сцене стояли три зеркала.
Огромные, в человеческий рост, в тяжёлых рамах красного дерева. Они были расставлены полукругом - левое, центральное и правое. Между ними, на полу, Айзен заметил следы мела: линии, круги, стрелки - пометки, которые Кросс, видимо, использовал для навигации в лабиринте отражений.
Тело Мейсона уже унесли, но место, где оно находилось, было обведено мелом - пятый ряд, крайнее кресло слева. Айзен подошёл, наклонился, осмотрел меловую линию. Крови было мало - кинжал вошёл точно в сердце и перекрыл рану.
- Его кто-нибудь видел? - спросил Айзен, не оборачиваясь. - До того, как он упал?
- Нет, сэр, - ответил Бейкер. - Свет был выключен. Номер шёл в полумраке, только свечи горели на сцене. Когда зажгли полный свет для поклона, Мейсон уже был мёртв.
- Свечи, - пробормотал Айзен. - Сколько?
- Что - сколько?
- Свечей. Сколько свечей горело на сцене?
Бейкер зашуршал блокнотом.
- Три, сэр. По одной перед каждым зеркалом.
Айзен кивнул - медленно, словно подтверждая что-то, что уже знал. Он поднялся на сцену. Подошёл к центральному зеркалу, заглянул в него - и увидел себя. Высокого, сухощавого, в расстёгнутом пальто, с трубкой в руке. Он перевёл взгляд на левое зеркало - и снова увидел себя. Затем на правое - то же самое.
- Сержант, - позвал он.
- Да, сэр?
- Встаньте перед левым зеркалом.
Бейкер повиновался. Айзен остался перед центральным.
- Что вы видите?
- Вас, сэр. И себя.
- А теперь?
Айзен сделал шаг вправо, выходя из отражения центрального зеркала.
- Вас нет, - сказал Бейкер. - Только я.
- Хорошо. Теперь смотрите в центральное.
Айзен переместился так, что в левом зеркале его отражение исчезло, в правом - тоже, но в центральном - появилось снова.