Денис Яронгов – Офелия (страница 5)

Леон стоял, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле. Он не знал, что говорить. Все слова, которые он готовил пять дней, вылетели из головы.

– Кто ты? – выдохнул он наконец.

Она смотрела на него долго, очень долго. Потом улыбнулась – чуть-чуть, одними уголками губ.

– Меня зовут Офелия, – сказала она. – И у нас мало времени. Они уже ищут тебя.

– Кто?

– Департамент. Ты слишком долго стоял на перекрестке. Слишком часто открывал архив. Слишком много спрашивал про Призрака. Алгоритмы заметили. Они думают, что ты сходишь с ума. Или что тебя взломали.

Леон похолодел.

– Откуда ты знаешь?

– Я знаю всё, что происходит в системе, – ответила Офелия. – Кроме тебя. Тебя я не вижу. Ты для меня – такая же пустота, как я для других.

– Я не понимаю.

– И не надо. Пока не надо. Слушай меня внимательно. Завтра в двадцать два ноль-ноль приходи на станцию «Ветка-7». Это старая ветка метро, закрытая на реконструкцию. Там нет камер. Там нет системы. Я расскажу тебе всё.

Она развернулась и пошла вглубь переулка.

– Подожди! – крикнул Леон. – Почему я? Почему ты мне это говоришь?

Офелия остановилась, не оборачиваясь.

– Потому что ты единственный, кто пытался меня найти, – сказала она тихо. – Потому что ты смотрел на меня, а не сквозь меня. Потому что ты живой, Леон Грей. А в этом городе живых почти не осталось.

Она исчезла за поворотом.

Леон стоял в переулке, слушая, как колотится сердце, и думал о том, что через минуту система зафиксирует у него аритмию, повышенное давление, выброс адреналина, и алгоритмы пометят его файл желтым. Но ему было все равно. Впервые за пять лет ему было все равно.

Глава 3.

Леон проснулся в пять утра с четким ощущением, что за ним следят. Он открыл глаза и несколько секунд лежал неподвижно, прислушиваясь к себе. В комнате было тихо, за окном серел рассвет, интерфейс услужливо вывел время и температуру, но где-то на периферии, на самом дне сознания, пульсировало тревожное чувство – не страх, нет, скорее предчувствие. Он вызвал свой статус. Зеленый. Все показатели в норме. Пульс шестьдесят два, давление сто двадцать на восемьдесят, уровень гормонов стабильный. Система не видела ничего необычного. Но Леон знал: система видит не всё. Она не видит Офелию. И она не видит того, что творится у него внутри.

Он сел на кровати и провел рукой по лицу. Вчерашний день казался сном. Переулок, красное пальто, темные глаза без отражения, низкий голос, сказавший: «Ты единственный, кто меня видит». И станция «Ветка-7». Двадцать два ноль-ноль. Он должен быть там. Он пойдет туда, даже если вся система Города будет следить за каждым его шагом.

Леон встал, прошел в ванную, включил воду. Смотрел на свое отражение в зеркале и пытался понять, изменилось ли что-то в его лице. Глаза все те же – серые, усталые, пустые. Но внутри, глубоко внутри, что-то шевелилось. Что-то, чему он не мог подобрать названия. Надежда? Интерес? Жизнь?

Он оделся, выпил кофе, съел тост – всё на автомате, всё, как всегда. В семь тридцать вышел из дома и направился в Департамент, стараясь идти обычным маршрутом, обычным шагом, не оглядываясь. Но краем глаза, периферийным зрением, он замечал камеры. Они висели на каждом углу, на каждом здании, на каждом столбе – маленькие черные глазки, смотрящие на него, записывающие каждый его шаг, каждое движение глаз, каждый вздох. Раньше он не замечал их. Раньше они были частью пейзажа, такой же естественной, как воздух. Теперь они стали глазами врага.

В Департаменте все было как обычно. Холодный свет, стерильный воздух, тишина, нарушаемая гулом вентиляции. Леон прошел к своему столу, сел, подключился к рабочей сети. Перед ним развернулся список задач. Мелочевка: проверка отчетов, анализ второстепенных дел, подпись документов. Он начал работать, впустив в себя поток цифр и фактов, но мысли его были далеко – в старом туннеле, на заброшенной станции, где его ждала женщина-призрак.

В десять утра в проеме перегородки появился Коул.

– Грей, зайди.

Леон поднялся и пошел за ним в кабинет. Сердце билось ровно, он контролировал пульс, контролировал дыхание, контролировал каждую мышцу лица. Коул сел в свое кресло, жестом указал Леону на стул, напротив. Несколько секунд он молчал, рассматривая Леона своими пустыми глазами, в которых, казалось, тоже работал интерфейс.

– Как ты себя чувствуешь, Грей? – спросил Коул наконец.

– Нормально, – ответил Леон. – Работаю.

– Работаешь, – повторил Коул. – Я вижу. Твоя эффективность по-прежнему высока. Дела закрываешь быстро. Но алгоритмы заметили кое-что странное.

Леон молчал, ожидая.

– Ты изменил маршрут, – сказал Коул. – Последние пять дней ты ходишь с работы не домой, а в центр. Стоишь на перекрестках. Подолгу. Смотришь на людей. Вчера, например, ты два часа простоял на углу Центральной и Третьей линии. Алгоритмы зафиксировали это как аномальное поведение.

– Я гуляю, – сказал Леон. – Воздух полезен.

Коул едва заметно приподнял бровь.

– Пять лет ты не гулял. А теперь вдруг гуляешь каждый вечер. И еще: ты стал чаще заходить в личный архив. Утром, вечером, иногда днем. Я уже говорил тебе: прошлое не оживить.

– Я помню.

– Тогда объясни мне, Грей. Что происходит?

Леон выдержал паузу. Нужно было сказать что-то правдоподобное, что-то, что Коул мог бы проглотить. Что-то человеческое, слабое, понятное.

– Мне снятся сны, – сказал Леон. Голос его звучал ровно, почти устало. – Про Элис. Про Милу. Я просыпаюсь и не могу понять, где явь, а где сон. Я хожу по городу, чтобы проветрить голову. Чтобы убедиться, что я жив. Это помогает. Ненадолго, но помогает.

Коул смотрел на него долго, очень долго. Леон выдерживал взгляд, не отводя глаз, не моргая лишний раз. В кабинете было тихо – настолько, что слышно было, как гудит лампа дневного света.

– Ты нужен мне здесь, Грей, – сказал Коул наконец. Голос его чуть смягчился – или Леону показалось. – Живой и здоровый. Если тебе нужен отпуск – возьми. Если нужна терапия – я помогу. Но не надо геройствовать. Не надо делать вид, что все в порядке, когда это не так.

– Я не делаю вид, – сказал Леон. – Я работаю. Я справляюсь.

Коул кивнул – медленно, неохотно.

– Хорошо. Иди. Но помни: алгоритмы следят. Если что-то пойдет не так, они заметят первыми.

Леон встал, кивнул и вышел. В коридоре он позволил себе выдохнуть. Коул не поверил. Или поверил наполовину. Но пока этого было достаточно.

День тянулся бесконечно. Леон работал, подписывал документы, разговаривал с Криссом, но мысли его были заняты только одним: сегодня в двадцать два ноль-ноль. Станция «Ветка-7». Офелия.

Крисс вел себя странно. Он был рядом чаще обычного, заглядывал в глаза, задавал вопросы, на которые уже знал ответы. Леон чувствовал: Крисс получил задание. Негласное, неофициальное, но четкое – присматривать. Алгоритмы заподозрили неладное, и теперь напарник стал тенью.

– Леон, – сказал Крисс в обед, когда они встретились в коридоре. – Пойдем пообедаем вместе? Внизу открыли новое кафе.

– Я занят, – ответил Леон, не останавливаясь. – В другой раз.

Крисс кивнул, но в глазах его мелькнуло что-то – сомнение, подозрение, обида. Леон прошел мимо, чувствуя спиной его взгляд.

В восемнадцать тридцать Леон вышел из Департамента. Он чувствовал, как система включает слежку – не грубую, не явную, а мягкую, алгоритмическую. Его маршрут сравнивался с обычным, его скорость, его повороты головы, его пульс. Леон сделал глубокий вдох и пошел не к центру, а в сторону дома. Он должен был сбить их со следа. Должен был заставить их поверить, что сегодня он идет домой, как обычно.

Он дошел до подъезда, вошел, поднялся на лифте на сорок седьмой этаж. Зашел в квартиру, закрыл дверь, постоял минуту в прихожей. Потом подошел к окну и посмотрел вниз. Там, на улице, все было спокойно. Никто не стоял под фонарями, никто не смотрел вверх. Но Леон знал: камеры смотрят всегда. Глаза Города не закрываются.

Он подождал еще полчаса. Включил свет в комнате, создавая видимость присутствия. Потом вышел на балкон, перелез через перила и спустился по пожарной лестнице на тридцать этажей вниз. Это было безумием – если бы его заметили, если бы камера зафиксировала его на лестнице, это было бы необъяснимо. Но риск был оправдан.

Он спустился во двор, прошел через арку и нырнул в лабиринт старых кварталов. Здесь, в районе, который еще не реконструировали, камер было меньше. Леон петлял по переулкам, проходил сквозь дворы, перелезал через заборы, и с каждым шагом удалялся от центра, от системы, от всего, чем была его жизнь.

К двадцать первому часу он добрался до станции «Ветка-7».

Вход был завален мусором – старые ящики, ржавые трубы, какие-то тряпки. Леон огляделся и, убедившись, что за ним никто не следит, начал разбирать завал. Руки царапались о металл, под ногти забивалась грязь, но он не чувствовал боли. Он должен был войти.

Наконец он протиснулся в узкую щель и оказался внутри.

Тьма была абсолютной. Ни одного огонька, ни одного проблеска. И тишина – такая глубокая, какой Леон не слышал никогда в жизни. В Городе всегда был фоновый шум – гул машин, голоса людей, работа интерфейса. Здесь не было ничего. И главное – впервые в жизни, впервые с момента рождения – Леон не чувствовал интерфейса. Он моргнул, вызывая время. Ничего. Он попытался открыть архив. Ничего. Он попытался позвать систему, почувствовать ее, услышать ее – пустота. В голове было тихо. Абсолютно, оглушительно тихо.