Денис Вяземский – Дело Проклятых Вод (страница 3)

Дед Федя замер. Его мутные глаза сузились. Он долго выдыхал дым.

– Бывает, – наконец выдавил он. – Не каждый год. Но бывает.

– Кого еще приносило?

Пауза стала такой длинной, что Князев уже решил, что ответа не будет.

– Разных. Кого война оставила. Кого… своя глупость. – Он посмотрел прямо на Князева. – Она темная. В ней дна не видно. И не всякое всплывает.

И снова замолчал, уставившись в стену. Разговор был окончен.

Председатель Заварзин ждал их в конторе колхоза «Путь Ильича» – небольшом, опрятном срубе рядом с заброшенными коровниками. Он встретил Князева на пороге – массивный, седовласый, в простом, но чистом кителе. Его рукопожатие было сильным, сухим, но в нем не было тепла – лишь точный, дозированный нажим.

– Григорий Ильич. Добро пожаловать в нашу глушь. Чайку успел остудить, простите. Дела.

Его голос был низким, басовитым, и каждое слово звучало отчеканенно, будто заранее обдуманно. Он провел Князева в кабинет – комнату с большим деревянным столом, портретами вождей на стене и тяжелым, темным ковром с оленями. Пахло табаком, сухой бумагой и чем-то еще – слабым, но стойким ароматом лекарственных трав.

– Печальная история, – вздохнул Заварзин, усаживаясь за стол. – Сергей Гордеев. Рабочий человек. Семья в Заречной – жена, две дочки-школьницы. Удар для них. Надеюсь, вы не будете зря тревожить? Случай же ясный.

– Ясный? – переспросил Князев, удобно устраиваясь на стуле напротив. – Что именно ясно, Аркадий Петрович?

Заварзин чуть отвел глаза, поправил папку на столе. – Ну, как… Пьяным человеком быть – не преступление, увы. Река коварная. Особенно сейчас, перед ледоставом. Течения подводные. Стоит оступиться…

– Вы много о нем знаете? О Гордееве?

– Что знать? Работал. В совхозе «Рассвет» шофером. Исправно. Характер… спокойный. Не буян. Выпивал, как все, но не запойно. Долгов, насколько мне известно, не было. Жену не бил. – Он говорил плавно, как будто зачитывал справку. – Ни врагов, ни мотивов для убийства, если вы об этом, товарищ следователь, тут и быть не может. Люди тут простые.

– А студент, который на том берегу живет? Он тоже простой?

На лице Заварзина что-то дрогнуло – не напряжение, а скорее легкое раздражение, как от назойливой мухи.

– Виктор? Да, он… исследователь. Из университета. Пишет работу о почвах поймы. Парень тихий, интеллигентный. Какое отношение он может иметь?

– Пока не знаю, – честно сказал Князев. – Но он чужой. А когда происходит такое, чужие всегда интересны.

– Он не чужой уже, – поправил Заварзин, и в его голосе прозвучала стальная нота. – Он здесь живет. Платит. Никому не мешает. И, если честно, Григорий Ильич, направлять подозрения на первого попавшегося приезжего… это может создать ненужные настроения. У нас и так народ на взводе. Шепчутся.

– О чем шепчутся?

Заварзин откинулся на спинку стула, сложил руки на животе. Его глаза, маленькие и очень светлые, уставились на Князева с непроницаемым, ледяным спокойствием.

– О старом. О том, что река Мгла – не простая. Что она помнит. И что иногда напоминает о себе. Вздор, конечно. Пережитки. Но людям от этих пережитков не легче. Они боятся. И мне, как председателю, важно, чтобы страх не перерос в панику. Поэтому я буду вам помогать, Григорий Ильич. Всем, чем могу. Но я также прошу – действовать осмотрительно. Не раскачивать лодку. Она у нас и так, – он кивнул в сторону окна, за которым виднелся кусочек свинцовой воды, – не очень устойчивая.

Вечером Князев сидел в отведенной ему комнате в здании бывшего сельсовета. Комната была когда-то чьим-то кабинетом: голые стены, оклеенные пожелтевшими газетами с лозунгами тридцатых годов, железная кровать с плохим матрасом, стол под керосиновой лампой и печка-«буржуйка», которая, сколько ни топи, давала лишь жалкий, локальный жар, в то время как по углам уже намерзал сизый иней. На столе лежали первичные материалы: рапорт Михалыча, краткая, на полстраницы, справка от фельдшера Анны Михайловны, несколько листков с показаниями деда Феди (три строчки), список ближайших родственников Гордеева.

Князев курил, ворочал эти бумаги. Все было чисто. Слишком чисто. Несчастный случай, оформленный по всем правилам. Но в этой правильности и была ложь. Он чувствовал ее кожей, этим особым, натренированным чутьем, которое редко обманывало. Ложь была не в бумагах. Она была в молчании деда Феди. В слишком гладких, отполированных фразах Заварзина. В пустых, избегающих взглядах людей, мелькавших за окнами, когда он сегодня проходил по деревне. В самой этой давящей, глинистой тишине, в которой тонул каждый звук, кроме отдаленного, навязчивого гула реки.

Он подошел к окну. На улице было темно. Ни одного огонька. Только мрак, густой и непроглядный, как вода в Мгле. Где-то там, в этом мраке, была река. И «Бык». И банька на том берегу, где жил странный студент. И дома, которые сползали к воде. И люди, которые молчали.

Князев потянулся, почувствовал усталость, въевшуюся в кости глубже, чем холод. Он знал, что это только начало. Что тело Гордеева – это первая буква в послании, которое он еще не умел читать. И чтобы понять его, нужно было не просто расследовать смерть одного человека. Нужно было разгадать само это место, его тишину, его глину, его черную воду. Он погасил лампу и лег на скрипучую кровать. В темноте тишина стала еще громче. И сквозь нее, едва различимо, доносился новый звук – тихий, монотонный. Словно кто-то за темным стеклом, там, где была река, медленно, с усилием, черпал воду и выливал ее обратно. Раз за разом. Бесконечно. Пока он не уснул, этот звук не прекращался.

Второе письмо

Три дня. Три дня Князев топтался в липкой глине Приречья, выпытывал у молчаливых жителей обрывки сведений о Гордееве, составлял хронологию его последнего дня, которая упиралась в тупик простоты: утром вышел из дома, днем заходил в сельпо, купил пачку «Беломора» и бутылку портвейна, вечером его видели идущим по дороге к мосту, в сторону Приречья. Дальше – туман. Буквально. Вечер того дня был таким же туманным, как и утро обнаружения. Показания свидетелей (их нашлось двое, и оба говорили нехотя, словно выдавливая из себя слова) сводились к тому, что шел он один, не шатался, разговаривал сам с собой или пел – разобрать было нельзя. И все. Река приняла его, отдала обратно, и на этом история, по мнению деревни, должна была закончиться. Но не по мнению Князева. Он чувствовал зияющую пустоту в самом центре этой простоты, как чувствуют ложь в слишком гладком рассказе. Он спал урывками, в его временном кабинете стоял теперь стойкий запах табака, мокрой шерсти и остывшей печки, а на стене он мелом нарисовал схему, в центре которой был знак вопроса, а от него тянулись жидкие, никуда не ведущие линии к именам «Гордеев», «дед Федя», «сельпо», «река Мгла». Он курил, смотрел на эту схему, и в его ушах стоял тихий, навязчивый голос: «Связь. Должна быть связь».

На четвертый день, ранним утром, когда туман над рекой был особенно густ, словно вата, пропитанная ледяной водой, его разбудил отчаянный стук в дверь. На пороге стоял Михалыч. Его лицо было цвета глины, глаза выпучены, и он дышал тяжело, с присвистом.

– Товарищ следователь… еще одна. Нашли.

Князев, еще не до конца проснувшись, ощутил не страх, а странное, ледяное удовлетворение. Так и есть. Не случайность.

– Где? Кто?

– В лесу. На тропе к старой покосной. Женщина. Молодая. И… – Михалыч сглотнул, его глаза забегали. – И горло. У нее горло…

Когда они подошли к месту, уже собралось несколько человек – мужики из ближайших домов, стоявшие кучкой, молчаливые, с опущенными головами. Туман здесь, под сенью елей, был иным – не молочно-серым, а сизым, холодным, он висел между стволами неподвижными космами. И на фоне этого сизого марева, на тропе, утоптанной поколениями ног, лежало пятно. Яркое, кричащее, неестественное. Темно-синее пальто, растрепанные светлые волосы, и алеющее на бледной коже шеи широкое, безобразное вторжение. Князев подошел ближе, пригнулся. Анна Силина. Тридцать восемь лет, учительница истории из райцентра. Приехала на выходные к двоюродной тете, Матрене Лужковой, что жила на самом краю деревни. Вчера вечером, после ужина, сказала, что пойдет прогуляться перед сном, подышать воздухом. Не вернулась.

Князев осматривал место с методичной, почти машинальной тщательностью, заглушая в себе первый, животный спазм от вида насилия. Перерезано аккуратно, одним глубоким движением. Орудие – что-то очень острое, с длинным лезвием. Нож, возможно, косарь. Крови – удивительно мало, лишь темное, почти черное пятно на рыжей хвое под шеей и несколько брызг на стволе ближайшей сосны. Тело не было ограблено – в кармане пальто нашли кошелек с деньгами, профсоюзный билет, носовой платок. Не было и признаков сексуального насилия. Убийство было чистым, почти профессиональным. Или, напротив, ритуальным. Он осторожно приоткрыл край раны – края были ровными, без зазубрин. Сила удара была огромной. Мужская сила.

Он поднял голову, окинул взглядом молчаливый круг мужиков. Их лица были застывшими масками, в глазах читался не ужас, а что-то более глубокое – узнавание, покорность судьбе.

– Кто нашел?

Вышел вперед парень лет шестнадцати, тощий, с острым лицом.

– Я, дядя Ваня. Шел за грибами… в тумане, чуть не споткнулся.