Денис Вяземский – Дело Проклятых Вод (страница 2)

– Старики байки рассказывают. Будто бы она, эта Мгла, иногда… приносит. Разное. Давно уже. Но в последнее время… тихо было. А тут раз – и труп.

Молчание повисло в трубке, густое, как дым от папиросы.

– Кто докладывал?

– Начальник ихнего ГОВД. Очень просит, чтобы выехали. Очень. Шепчутся они там уже, говорит, будто проклятие какое-то всплыло.

Князев зажмурился. Проклятие. Деревенский бред. Но под этим бредом всегда скрывается что-то реальное – страх, ненависть, старая кровь. И эта кровь пахнет делом. Несчастным случаем, который, возможно, вовсе не случайность. Первой нитью, которая, если потянуть, может распутать клубок или затянуть мертвой петлей.

– Передайте, – сказал он глухо, – что выеду утром. Первым поездом до райцентра, оттуда – машиной. Пусть ничего не трогают. И чтобы участковый, этот… как его…

– Глухов Михаил Семенович.

– Чтобы Глухов все подготовил. Все, что знает. Даже если это бабушкины сказки.

Он положил трубку. Звук лег на мертвую тишину кабинета. Князев откинулся на спинку стула, погасил окурок в переполненной пепельнице. Его взгляд снова упал на пустую папку о пропавшей женщине. Потом медленно переместился к окну, в черное, ничего не отражающее теперь стекло. Оттуда, из этой черноты, на него смотрело его собственное отражение – человек с лицом, законсервированным внутренним давлением, с серыми глазами, в которых горела одна-единственная, навязчивая мысль: связь. Ее нет. Но она должна быть. Связь – это все, что у него осталось.

Он потянулся к пачке «Беломора», выколотил последнюю папиросу. Пламя спицы вырвало из мрака на мгновение его руку – жесткую, с четкими сухожилиями, с неизгладимой желтизной на указательном и среднем пальцах. Он затянулся. За окном, в глубине черного стекла, как будто шевельнулась, пошла рябью та самая черная вода, о которой шептались в телефонной трубке. Вода, которая что-то принесла. И только сейчас, в тишине опустевшего здания, до него стал доходить далекий, приглушенный звук – монотонный, настойчивый. Словно где-то очень далеко, за многие километры, стучит по ржавому железу весло, вынимаемое из тихой, темной, бездонной воды.

Глиняный берег

Дорога от райцентра представляла собой двадцать километров укатанной глины, рыжей и липкой, как застывшая кровь, по которой машина скользила и бросалась из колеи в колею с мягким, утробным шлепком. Князев молча смотрел в окно, курил, чувствуя, как каждый толчок отдает в висках тупой, назойливой болью. За стеклом проплывал унылый, плоский пейзаж: облетевшие, почерневшие от сырости перелески, поля с редкими, неубранными копнами, похожими на могильные холмики, изредка – покосившиеся избы с заколоченными окнами. Небо было низким, свинцово-серым, цельным, без прорех, и оно давило на землю, сплющивая и без того приземистый мир. Воздух, даже внутри машины, пахнет сырой шерстью, бензином и чем-то кислым, забродившим – будто впереди уже лежало огромное, невидимое болото.

И вот, наконец, Приречье. Оно возникло не как деревня, а как продолжение этого глинистого хаоса: первое, что увидел Князев, был высокий, обрывистый склон, изъеденный оврагами, по которому дома катились вниз, к невидимой отсюда воде, будто их медленно, но неумолимо стягивало вниз невидимой силой. Крыши, крытые волнистым, посеревшим шифером, были похожи на чешую какого-то доисторического животного, застывшего в последнем усилии выкарабкаться наверх. Дорога нырнула между двумя такими избами, и мир сузился до полосы грязи, заборов из кривых жердей и окон-глазниц, в которых мелькнули и тут же исчезли чьи-то бледные, невыразительные лица.

Машина остановилась у треугольника утоптанной земли перед зданием с облупившейся голубой краской – бывшим сельсоветом. На фасаде болтался, коробясь от влаги, портрет, на котором от вождя осталось лишь рыжее пятно и призрак уса. Рядом, на покосившемся столбе, висел черный, немой репродуктор. Тишина была не городской, а плотной, густой, впитывающей звук. Даже стук захлопнутой двери «Волги» прозвучал приглушенно, словно его обернули в вату. Князев вышел, поправил пальто, и сразу почувствовал, как сырость, холодная и цепкая, начала пробираться сквозь шерсть, к телу. Он закурил, давая себе минуту на осмотр.

Из здания сельсовета вышел человек в милицейской шинели, пухлый, с лицом, расплывшимся от беспокойства и смущения. Михаил Семенович Глухов. Он неуверенно козырнул.

– Товарищ следователь Князев? Очень ждали. Прошу. Тут у нас… все подготовили.

Его голос был тихим, виноватым.

– Сначала к реке, – коротко сказал Князев, не протягивая руки. – Место обнаружения.

Михалыч заморгал, кивнул. – Так точно. Это… тут недалеко. Только грязищи…

Они пошли по спускавшейся вниз улице, вернее, по руслу глинистого потока. Сапоги Князева мгновенно утонули в липкой, холодной массе, которая с чавканьем облепляла подошвы, утяжеляя каждый шаг. Мимо проплывали заборы, сараи, безымянные кучи хлама. Из-за одного забора на них уставилась тощая корова с тусклыми, равнодушными глазами. Ни детей, ни собак. Только тишина, нарушаемая хлюпаньем глины под ногами и далеким, неопределенным гулом – то ли ветра в вершинах елей на том берегу, то ли самого течения реки, которое пока еще не было видно.

И вот, наконец, вода. Она открылась внезапно, когда они вышли на относительно ровную площадку у старой, полуразрушенной пристани. Князев остановился. Река Мгла. Она была уже, чем он представлял, но в этой узкости была какая-то угрожающая концентрация. Вода не была коричневой или мутной – она была темной. Темной с густым, свинцово-зеленым отливом, будто в глубине лежали пласты черного камня, отражавшие лишь самое дно неба. Она почти не колыхалась, лишь изредка на поверхности бежала мелкая, зыбкая рябь, и эта рябь не сверкала, а поглощала свет, делая поверхность матовой, как потускневшее стекло. Напротив стоял лес – старая, нетронутая еловая чаща. Он был стеной, темно-зеленой, почти черной, и казалось, что именно от него и исходит это давящее молчание. Лес называли «Камнем», вспомнил Князев из краткого доклада. Название было точным. Он давил.

– Вон там, – прошептал Михалыч, словно боялся спугнуть тишину, и указал на массивную, вросшую в берег сваю – «Бык». К ней вела скользкая тропка по самому краю обрыва.

Место было пустым. Только глина, черная от воды, да скользкие валуны, покрытые осклизлым мхом цвета заплесневелого хлеба. Князев подошел, осмотрел грунт. Следы, конечно, уже уничтожены – и ногами Михалыча с дедом Федей, и, возможно, самой рекой, если она здесь поднималась. Он присел на корточки, ощущая, как холод сырости проникает сквозь ткань брюк. Глина здесь была иной – более плотной, с вкраплениями мелкого гравия. Он провел рукой по поверхности, потом поднес пальцы к носу. Запах. Сырости, гниющих водорослей, и что-то еще… сладковато-металлический оттенок, едва уловимый. Или это показалось.

– Тело лежало здесь? – спросил он, не оборачиваясь.

– Да, точно тут. Ногами к воде, головой вот к этому камню.

– Обувь?

– Один сапог был, кирзовый. Другой… не нашли. Может, река утащила.

Князев кивнул. Он встал, подошел к самому краю воды. Она была в метре. Темная, почти беззвучная. Он взял палку, воткнул ее в грунт у кромки – мягко, глубоко. Илистый, вязкий берег. Если упасть, выбраться было бы трудно. Но чтобы упасть случайно, нужно было сильно постараться или быть без сознания. Он обернулся. Склон был крутым, но не обрывистым. Сорваться отсюда пьяному? Возможно. Но тогда должны быть следы падения, сломанные кусты. Их не было. Только утоптанная, развороченная глина вокруг «Быка».

– Где рыбак, который нашел?

– Дед Федя? Он… наверное, у себя. В избушке на отшибе. Показать?

– Позже. Осмотр тела провели?

– Фельдшер, Анна Михайловна. В медпункте. Она… сказала, что смерть от утопления. Воды в легких… ну, все как положено. Ссадин, ран, кроме мелких царапин, нет. Пьяным был?

Михалыч замялся. – Алкоголь в крови… мы не можем тут определить. Но по запаху… не сильно. Может, пил накануне.

Князев молча закурил новую папиросу, глядя на черную воду. Его взгляд скользнул по противоположному берегу, по стене «Камня». Там, в тени, что-то белело. Неясное пятно.

– Что там?

Михалыч взглянул, поморщился. – А… это. Банька старая. Ничья. Там сейчас один… студент живет. Приезжий. Геолог, что ли. Изучает что-то.

– Студент? Здесь? – Князев повернулся к нему.

– Да. С полгода уже. Странный он. Но тихий. Платит за баньку председателю… то есть, колхозу.

Князев отметил про себя: «приезжий», «студент», «полгода». Первое постороннее лицо в этой глухой дыре. Совпадение? Возможно. Но совпадения он не любил.

Разговор с дедом Федей прошел в его избушке, пропахшей рыбой, дымом и мышами. Старик сидел на лавке, чинил сеть, и его пальцы, кривые и узловатые, двигались с поразительной быстротой. Он отвечал односложно, не глядя в глаза.

– Видел кого у реки накануне?

– Нет.

– Сам Гордеев часто тут бывал?

– Бывал.

– Пил?

– Пивал.

– С кем?

– С кем попало.

– Конфликтовал?

– Не знаю.

Князев чувствовал, как раздражение медленно поднимается по спине, как тепло. Этот каменный, равнодушный саботаж. Он сделал паузу, вынул папиросу, предложил деду. Старик после секундного раздумья взял. Закурили молча.

– Река, – сказал вдруг Князев, не глядя на старика, – она часто такое приносит?