Денис Вяземский – Дело о затерянном поселке (страница 2)

– Его нет. Он сгорел.

– Объясните.

Людмила Алексеевна тяжело вздохнула, достала из сумки портсигар, на этот раз взяла сигарету. Казанцев протянул зажигалку. Пламя осветило глубокие морщины вокруг ее рта.

– После того как Игорь не вернулся, я поехала в Верхне-Таежное. Под видом разбора его вещей для института. Милиция уже все обыскала, но поверхностно. Его номер в гостинице «Тайга» был опечатан, но ключ хранился у дежурной. Я… убедила ее дать мне посмотреть. Там был камин. И в золе, на самом краю, недогоревший, лежал этот клочок. Видимо, кто-то жег в камине бумаги, а этот кусок выпал. Я его забрала, переписала текст, а потом… потом испугалась и сожгла дотла. Оставила только эту кальку.

– Почему испугались?

– Потому что, когда я вышла из номера, в коридоре стоял участковый. Смотрел на меня. Не спрашивал ничего. Просто смотрел. А на следующее утро ко мне в гостиницу пришел подполковник Полозов, начальник райотдела. Вежливый такой. Сказал, что, мол, не стоит тревожить себя, поиски продолжаются, но, вероятно, печальный исход. И посоветовал не задерживаться в поселке – погода, мол, ухудшается. Это прозвучало как приказ.

Казанцев откинулся на спинку стула. Дым сигареты висел в воздухе неподвижным сизым облаком. «Фон выше нормы в 3 раза». «Старые выработки». «Все жили здесь. И все еще живут?». И главное – поселок, которого нет на картах. «Дальний». И чья-то спешка с уничтожением дневников. И слишком заинтересованная вежливость милиции.

– Вы говорили Полозову про эту страницу?

– Нет. Только про то, что искала рабочие записи. Он сказал, что все бумаги, найденные в зимовье, изъяты как вещественные доказательства. Но я проверяла – в зимовье не было основного дневника Игоря. Только старые черновики. Основной блокнот был с ним. И он исчез.

Тишина в комнате сгустилась. Гул котельной теперь звучал как отдаленный набат. Казанцев смотрел на строки, переписанные на кальку. Рука профессионала выводила каждую букву точно, но в конце последней фразы – «И все еще живут?» – почерк дрогнул, сделал кляксу.

Он мысленно представил. Молодой геолог. Находит аномалию. Не геологическую. Радиационную. Идет по следу. Выходит на несуществующий поселок. Начинает задавать вопросы. И пропадает. Его дневник сжигают. А начальник милиции советует его научруку уезжать.

Несчастный случай? Возможно. Но слишком много совпадений. Слишком много страха вокруг простой истории о заблудившемся парне.

– Почему вы решили, что я могу помочь? – спросил он снова, глядя прямо на нее.

– Потому что Николай Петрович сказал: «Казанцев не боится копать вглубь. И у него есть совесть». А еще… – она замолчала, потом выдохнула. – А еще я поняла, что мне не к кому больше идти. Официально дело закрыто. Любое мое действие вызовет подозрения. А вы… вы вне системы теперь. И при этом вы знаете, как она устроена. Изнутри.

«Вне системы». Да. Он был как этот обгоревший клочок – выпавший из камина, недожженный, никому не нужный артефакт. Но на нем осталась информация. Кричащая.

– Что вы хотите от меня, Людмила Алексеевна?

– Найдите его. Живого или… или мертвого. Но найдите. И узнайте, что там, в этом «Дальнем». Что такого он нашел, за что… – голос ее сорвался. Она сжала портсигар в белых костяшках пальцев.

Казанцев посмотрел в окно. Там уже совсем стемнело. В черном квадрате отражалась комната: зеленый абажур лампы, его собственное лицо, бледное, с резкими тенями, силуэт женщины. И белые хлопья снега, бесшумно падающие в ночь. Они заметали все. Следы. Память. Правду.

Он чувствовал старое, знакомое движение внутри. Не азарт. Нет. Скорее – тяжесть. Как будто на весы положили новую гирю. С одной стороны – тишина архива, холодная кружка, газета «Правда». С другой – этот клочок кальки, чужая боль, и тропа, уводящая в темноту тайги и таких же темных служебных кабинетов. Тропа, на конце которой, возможно, снова ждала его старая вина. Шанс ошибиться. Или, наконец, что-то исправить.

– Хорошо, – тихо сказал он. – Оставьте мне координаты. И все, что знаете о Малинине, о маршруте, о деде Семене. И о подполковнике Полозове.

Она кивнула, быстро, судорожно, словно боясь, что он передумает. Достала из сумки еще одну папку, потолще.

– Здесь все. Копии его отчетов, карта района, мои заметки.

– Я не обещаю результата.

– Я понимаю.

Она встала, надела шапку. Стояла неуверенно, словно не зная, как благодарить.

– Я… я буду в городе еще три дня. Остановилась в гостинице «Центральная». Комната 312. Если что…

– Я найду вас, – перебил он.

Проводил ее до двери. Она еще раз кивнула и вышла на лестничную клетку. Шаги затихли внизу. Хлопнула входная дверь.

Казанцев вернулся в кабинет. Сесть за стол не смог. Подошел к окну. Приложил ладонь к холодному стеклу. Снег падал. Белый, беззвучный, бесконечный. Он смотрел, как темный двор поглощает белизна, как стираются границы между тротуаром, дорогой, крышами сараев.

Потом вернулся к столу. Взял кальку с переписанным текстом. Читал снова. «Все жили здесь. И все еще живут?»

Вопрос висел в воздухе, смешиваясь с табачным дымом. Вопрос не геолога. Вопрос человека, который наткнулся на что-то слишком большое, слишком старое и слишком живое, чтобы быть просто заброшенным поселком.

Андрей Петрович Казанцев аккуратно сложил кальку, убрал в папку. Погасил лампу. В комнате остался только тусклый отсвет уличного фонаря, пробивающийся сквозь морозные узоры. Он стоял в темноте, слушая тиканье своих часов и далекий гул в трубах. Предстояла дорога. В тайгу. В холод. В туман, где следы терялись, а правда была зашифрована в обгоревших строчках. Первый шаг был сделан. Обратной дороги, он чувствовал это кожей, уже не было.

Следы на снегу бюрократии

Снег на площади перед зданием УВД был утоптан до состояния грязно-серой, зернистой каши. Его разворошили колеса «Волг» и уазиков, присыпали песком с солью, и теперь он лежал унылым, оплеванным покрывалом, на котором чернели протекторные узоры. Само здание – довоенная постройка, трехэтажное, с колоннами у входа, выкрашенное в цвет охры, выцветшей до грязно-желтого. Окна первого этажа защищали массивные чугунные решетки. Над дверью – тускло поблескивающий на сером небе герб.

Андрей Петрович толкнул тяжелую дубовую дверь, обитую снаружи черной листовой резиной. Внутри пахло. Сразу и навязчиво. Дезинфекция, старая масляная краска на батареях, влажное сукно шинелей, махорка и еще что-то кислое – вчерашние щи из столовой, возможно. Воздух был теплым, спертым, словно его не меняли с осени. Звенящая тишина коридора, обитого темно-зеленым линкрустом до половины стены, нарушалась только далеким дребезжанием телефона, приглушенным разговором за одной из дверей и мерным тиканьем больших настенных часов с римскими цифрами.

Казанцев стоял секунду, давая глазам привыкнуть к полумраку. Он чувствовал себя чужим. Пять лет не заходил в подобные кабинеты. Но тело помнило все: и эту специфическую смесь запахов, и ощущение слегка скользкого под ногами казенного линолеума, и даже угол наклона козырька фуражки у дежурного, сидящего за деревянным барьером у лестницы. Все то же. Только он изменился.

Дежурный, ефрейтор с пухлым, сонным лицом, лениво поднял на него глаза.

– Вам кого?

– К подполковнику Полозову. Казанцев. По личному делу.

Ефрейтор потянулся к телефонной трубке, черной, потрескавшейся. Набрал двузначный номер. Пробормотал что-то вязкое, неразборчивое. Повесил.

– Второй этаж. Кабинет двести семь. Вам налево по коридору.

Лестница была широкая, с мраморными ступенями, стертыми посередине до вогнутости. Чугунные перила с советской символикой – колосья, шестеренки. На втором этаже было светлее – из окон в конце коридора падал сизый зимний свет. Двери с номерами, табличками «Начальник ОУР», «Следственный отдел». Тишина здесь была иной – не пустой, а насыщенной, деловой. За дверями слышался сдержанный гул голосов, стук пишущей машинки. Мир, живущий по своим, уставным законам.

Кабинет 207. Дверь из темного дерева, с тяжелой латунной ручкой и глазком. Казанцев постучал.

– Войдите! – голос из-за двери был бодрым, немного напряженным.

Он вошел. Кабинет оказался просторным, с высоким потолком. Большое окно, выходящее на площадь. За окном – все тот же серый день и снег. За массивным столом с зеленым сукном сидел человек лет сорока пяти, в форменной кительной паре, с погонами подполковника милиции. Волосы, темные с проседью, аккуратно зачесаны. Лицо – широкое, скуластое, с внимательными, немного прищуренными глазами. На столе – аккуратные стопки бумаг, телефоны (один черный, обычный, другой – с диском, кремовый, «вертушка»), пепельница из темного стекла. На стене – портрет, календарь с видом на Байкал, большая карта района. Тепло от раскаленной батареи под окном боролось со струей холода, идущей от стекол.

Полозов не встал. Взвешивающе посмотрел на вошедшего, потом медленно поднялся из-за стола. Ростом он был чуть ниже Казанцева, но шире в плечах, коренастый.

– Андрей Петрович Казанцев? – спросил он, и в голосе его прозвучала подобранная, почти безупречная вежливость. – Очень приятно. Владимир Сергеевич Полозов. Проходите, присаживайтесь.

Он показал на кресло напротив стола. Сам вернулся на свое место, поправил китель. Движения были четкими, выверенными.