Денис Вяземский – Дело о затерянном поселке (страница 4)

Он спустился на первый этаж. Нашел комнату 11. «Архивный отдел». Постучал. Из-за двери послышалось ворчливое «Войдите».

Внутри было тесно. Стеллажи от пола до потолка, забитые папками в серых картонных обложках. Воздух был сухой, пыльный, с привкусом старой бумаги и клея. За столом, заваленным папками, сидела пожилая женщина в очках с толстыми линзами, в темном платье. На шее – нитка бус из желтого пластика.

– Вам чего? – спросила она, не отрываясь от какой-то ведомости.

– Мне нужна копия описи из дела по исчезновению Малинина. Подполковник Полозов сказал…

– Знаю, что сказал, – перебила она, наконец подняв на него глаза. Глаза были умные, усталые, всевидящие. – Он мне звонил. Только что. Сказал: если придет отставной Казанцев – дать только по официальному запросу. Запроса нет. Значит, и копии нет.

Она говорила это не со злорадством, а с какой-то бесконечной, профессиональной покорностью судьбе. Она была винтиком. И винтик знал свое место.

– Я могу просто взглянуть? Ознакомиться? – попробовал Казанцев, но уже без надежды.

– Не положено, – ответила женщина и снова уткнулась в ведомость. Диалог был окончен.

Казанцев вышел на улицу. Свежий, морозный воздух ударил в лицо после спертой атмосферы архива и кабинета. Он сделал глубокий вдох. Легкие заломило от холода. Он стоял на ступенях, глядя на площадь, на утоптанный снег, на проезжающую мимо грузовую «Газель». Мир был обычным, серым, будничным. И где-то в его недрах, в папке с номером, лежало дело о пропавшем парне. И вокруг него уже успели вырастить колючую изгородь из отпусков, командировок, отсутствующих санкций и вежливых, ледяных отказов.

Он спустился по ступеням, пошел по снежной каше к остановке. В кармане пальто жгло бумагой – той самой выпиской. Фактически – чистый лист. Но даже чистый лист мог быть уликой. Уликой того, что кто-то очень сильно хочет, чтобы в этом месте в деле был именно чистый лист.

Автобус пришел не скоро. Казанцев стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на здание УВД. В окне второго этажа, в кабинете 207, виднелась силуэтная фигура. Стояла и смотрела вниз. На него.

Снег снова пошел. Мелкий, колючий. Он заметал следы на площади, покрывал грязные колеи свежим, пока еще белым слоем. Скоро все будет чисто. Бело. Безмолвно. Как в тайге.

Казанцев сел в подошедший автобус. Ехать нужно было в гостиницу «Центральная». К Городецкой. Нужно было сказать ей, что официальный путь – тупик. Что снег бюрократии уже замел все следы. И что если что-то и найдется, то только в обход. Вне системы. Туда, где не было кабинетов с зеленым сукном, а были только черные ели, сизый мороз и молчание, которое хранило свои тайны куда надежнее любого архива.

Старик у края тайги

Дорога на север из города Н. занимала шесть часов на старом, обшарпанном автобусе ПАЗике, пахнущем соляркой, перегаром и немытыми телами. Потом – три часа на попутном грузовике-лесовозе по зимнику, где машину кидало из стороны в сторону, а заснеженные ели мелькали за заиндевевшим стеклом, как частокол темных копий. И наконец – пешком. Семь километров по лесной дороге, уже не чищенной, только укатанной санями да гусеницами трактора. Казанцев шел, увязая по щиколотку в рыхлом снегу по краю колеи. Рюкзак за спиной тянул плечи вниз, в нем – минимальный запас: продукты, термос, спальник, аптечка, фонарь. И папка с бумагами.

Воздух здесь был другим. Не городским, спертым и маслянистым, а острым, колючим, наполненным морозной свежестью и запахом хвои. Дышалось тяжело – мороз щипал легкие, но сознание прояснялось, как от удара. Тишина. Не абсолютная – где-то далеко каркала ворона, с ветки сосны с мягким шурхом осыпался снег, скрипели на морозе стволы. Но эти звуки лишь подчеркивали глубину молчания. Оно было плотным, ватным, давящим на барабанные перепонки.

Заимка деда Семена оказалась на самом краю – дальше уже начиналась нехоженая, глухая тайга, уходящая волнами сизых холмов под низкое, свинцовое небо. Избушка стояла на пригорке, над замерзшей петлей речки. Не изба даже – барак, сложенный из темных, почерневших от времени бревен, с косой, просевшей крышей, крытой толем. Из трубы валил густой, белый дым, его сразу же прибивало к земле ветром. Рядом – снежный сарайчик, поленница дров, аккуратно прикрытая брезентом, и странное сооружение – высоченный шест с остатками флюгера наверху и несколькими пустыми консервными банками, звенящими на ветру. Охранная система бедняка.

Казанцев остановился, переводя дыхание. Пар вырывался изо рта клубами. Он сбросил рюкзак у крыльца – низкого, скрипящего, и постучал в дверь, обитый жестью, с огромной, ржавой щеколдой.

Сначала тишина. Потом из-за двери послышался шорох, кашель – сухой, раздирающий. Щелкнула задвижка. Дверь приоткрылась на толщину цепи, и в щели показалось лицо.

Лицо древнего, высохшего человека. Кожа – темная, как старая береста, в глубоких морщинах, будто исчерченная картой неведомой местности. Белесые, выцветшие глаза, смотревшие без выражения, но очень внимательно. Седая, всклокоченная борода. На голове – стеганая шапка-ушанка с отвислыми ушами.

– Кого надо? – голос был хриплым, глухим, как скрип снега под лыжами.

– Семена Игнатьича? – спросил Казанцев.

– Он самый. А ты кто?

– Меня зовут Андрей Петрович. Я по делу. Насчет одного геолога. Малинина.

Глаза в щели сузились. Пауза затянулась.

– Не знаю я никаких геологов. И дела вашего тоже. Идите, откуда пришли.

Дверь начала закрываться.

– Подождите, – Казанцев не повысил голос, но вложил в него команду, давно не использованную. – У меня есть кое-что. От него. Страница.

Дверь остановилась. Глаза снова появились в щели. Теперь в них было что-то кроме подозрения – настороженный, животный интерес.

– Какая страница?

– Из полевого дневника. Обгорелая. Там написано: «Спросить у деда Семена».

Старик молчал так долго, что Казанцев уже подумал, что тот не расслышал. Потом щелкнула цепь. Дверь отворилась, пропуская внутрь полоску холодного света и Казанцева.

Внутри пахло. Печкой, дымом, картошкой в мундире, немытой овчиной и еще чем-то кислым – квашеной капустой, может быть. И старостью. Запахом пыли, сохнущих трав и времени, застоявшегося в низкой, темной избе.

Комната была одна, но просторная. Посредине – большая русская печь, топившаяся сейчас, от нее шел сухой, обжигающий жар. У стены – деревянная кровать, застеленная ватным одеялом в грубых квадратах. Стол, грубо сколоченный, лавки. На окнах – замерзшие льдинки, почти не пропускающие свет. Освещалась изба двумя керосиновыми лампами – одна на столе, другая, поменьше, висела у печки. Свет был желтый, неровный, дрожащий, отбрасывающий гигантские, пляшущие тени на стены, заставленные всякой рухлядью: капканы, старые лыжи, связки лука, жестянки, бутыли.

Старик закрыл дверь, задвинул тяжелую задвижку. Потом подошел к столу, сел на лавку, кивнул Казанцеву на другую. Движения его были медленными, но точными, без суеты.

– Показывай, – коротко бросил он.

Казанцев снял пальто, повесил его на гвоздь у двери, почувствовав, как от тепла по спине разливается влажная теплота. Се напротив. Достал из внутреннего кармана папку, а из нее – ту самую кальку с переписанным текстом. Развернул, положил на стол перед стариком.

Тот не стал брать в руки. Склонился, вглядываясь. Губы его беззвучно шевелились, повторяя слова. Когда дошел до «Спросить у деда Семена», он резко откинулся назад, будто от удара. Выцветшие глаза расширились, в них мелькнул настоящий, неподдельный страх.

– Где ты это взял? – прошептал он.

– В золе. В гостинице, где жил Малинин. Его дневник сожгли. Эта страница чудом уцелела.

– Дурак он, дурак, – пробормотал старик, глядя в пустоту поверх лампы. – Совался, совался… Я же говорил – не ходи. Не ищи.

– Что не искать, Семен Игнатьич? Что такое «Дальний»?

Старик резко повернул к нему голову. Его лицо исказила гримаса, в которой было и страдание, и злость.

– Тебе-то зачем? Ты кто такой? Милиционер? Из органов?

– Я отставной. Расследую исчезновение Малинина. По просьбе его научного руководителя.

– Расследуешь… – старик фыркнул, звук вышел сухим, как треск ломающейся ветки. – Там не расследуют. Там… хоронят.

Он встал, прошелся к печке, пошарил в ящике, достал чугунок, поставил на заслонку. Потом обернулся, прислонился спиной к теплой кладке.

– Поселок Дальний… Его и нету, и есть. На картах его нет. И на земле почти нет. Развалины. Но в земле… в земле оно все есть.

– Что случилось там? В пятидесятых?

Семен Игнатьич вздрогнул, будто его хлестнули по щеке.

– Откуда ты знаешь про пятидесятые?

– Логика. Старые выработки. Секретный поселок времен Сталина. Потом – расформирование. Так?

Старик молчал, смотря на пламя в топке через щель. Его профиль на фоне огня казался вырезанным из темного дерева.

– Расформировали, – наконец произнес он, – это громко сказано. Закрыли. Забыли. Людей… вывезли. Говорят, вывезли. На бумаге.

«На бумаге». Фраза повисла в воздухе, тяжелая, как свинец. Казанцев ждал.

– Я тогда лесником тут был. Молодой еще. Мне свыше приказ: обеспечить периметр. Никого не пускать. А что внутри – не моего ума дело. И не лезь. Я и не лез. Но слышал. И видел кое-что.

Он помолчал, будто собираясь с силами.

– Сперва работали. Днем и ночью. Грузовики ходили, трактора. Потом… весной пятьдесят третьего. Шум был. Не взрыв – гул. Земля дрогнула. Потом тишина. Потом – машины с мигалками, но без сирен. Санитарные. Много. Потом опять тишина. А осенью приехали новые люди. В штатском. И начали вывозить. Но не всех. Часть бараков… они просто заколотили. И уехали. А я… я должен был смотреть. Чтоб никто не приближался.