Денис Вяземский – Дело о затерянном поселке (страница 1)
Денис Вяземский
Дело о затерянном поселке
Обгоревший след
Снег падал за окном ровно, не спеша, бесконечно. Он заваливал следы вчерашнего дня, припорошил серый асфальт двора, нарастил пухлые шапки на столбиках забора. В кабинете, если это можно было назвать кабинетом, стояла тишина настолько густая, что в ней начал проступать далекий, едва уловимый гул – то ли котельной, то ли трамвая за двумя кварталами. Андрей Петрович Казанцев сидел за столом, не шевелясь. Перед ним лежала развернутая газета «Правда», но глаза скользили по строчкам, не цепляясь за смысл. Рука сама потянулась к пачке «Беломора». Щелчок зажигалки прозвучал резко, почти неприлично, разорвав молчание. Он затянулся, вдохнув запах дешевого табака и бензина, и выпустил дым в луч света от настольной лампы. Лампа была старой, с зеленым абажуром, отбрасывающим круглое пятно на столешницу, застеленную потертым зеленым сукном. За кругом света – полумрак. Книжные полки, уставленные томами в самодельных переплетах, ковер на стене с выцветшим оленем, черная тарелка репродуктора. И холод. Не пронизывающий, а вязкий, ползучий, пробивающийся сквозь щели в старых рамах. Он сочился от огромного окна, на котором мороз выводил причудливые ледяные папоротники.
Казанцев посмотрел на часы – тяжелые, латунные, с откидной крышкой. Подарок от института по случаю защиты кандидатской. Стрелки показывали без пятнадцати четыре. День угасал, сизый рассвет так и не состоялся, просто серая мгла за окном постепенно сгущалась в черноту. Он потянулся к кружке, оловянной, с отбитой эмалью на ручке. Кофе, сваренный утром, остыл и покрылся маслянистой пленкой. Сделал глоток. Горько. Как всегда.
Мысли шли по накатанным рельсам. Архив. Отчет за 1968 год по учету библиотечных фондов спецхрана. Нужно было сверить инвентарные номера. Рутинная, почти медитативная работа, которая за последние пять лет стала его щитом. От чего? От памяти. От картины, которая врезалась в сетчатку десять лет назад: белый, в мелкую крапинку от дождя, асфальт переулка, и растекшееся по нему алое пятно, такое яркое, такое немыслимое на фоне серого ленинградского дня. И лицо Виктора. Не искаженное болью – удивленное. Всего на долю секунды. Потом пустота в глазах. И его собственная рука, держащая «Макаров», беззвучно кричащая от непроизведенного выстрела. Он опоздал. На долю секунды. Достаточную.
Он резко поставил кружку, глухо стукнув дном по сукну. Звук был плоский, одинокий. Нужно было встать, подойти к окну, размять затекшие ноги. Но тело не слушалось. Оно было тяжелым, как будто пропитанным свинцом усталости. Не физической – той, что копится годами где-то в костях, в солевых отложениях на суставах. Уверенность. Когда-то она была стальным стержнем внутри. Теперь – ржавый гвоздь в груди. Напоминающий о себе при каждом неловком движении души.
Внизу, во дворе, хлопнула дверь подъезда. Скрипнули шаги по свежему снегу – неспешные, тяжелые. Женские. Казанцев машинально бросил взгляд вниз. Из темного прямоугольника двери вышла фигура в длинном темно-сером пальто и меховой шапке. Женщина остановилась, оглядываясь, подняла голову, будто выискивая номер на фасаде. Снег крупными хлопьями садился ей на плечи. Потом она решительно направилась к его подъезду.
Визитеры были редкостью. Коллеги по архиву не навещали, соседи здоровались только в лифте. Курьер из спецсвязи? Но сегодня ничего не должно было быть. Чутье, притупленное годами бумажной работы, дрогнуло, как старая пружина. Незнакомка. Ведет себя не как курьер – та сразу бы пошла к нужной двери. Она вышла, огляделась. Ищет.
Звонок в дверь прозвучал неожиданно громко. Дребезжащий, настойчивый. Казанцев медленно поднялся, почувствовав, как ноют колени. Прошел по темному коридору, пахнущему пылью и олифой от паркета. В глазке – искаженное пузырем лицо. Женщина. На вид под пятьдесят. Лицо умное, резковатое, с крупными чертами. Под шапкой – седые пряди. Глаза широко открыты, в них читалось нечто между отчаянием и решимостью.
Он открыл. Холодный воздух с лестничной клетки пахнул в лицо сыростью и запахом мокрого валенка от чьих-то оставленных у дверей калош.
– Андрей Петрович Казанцев? – голос у нее был низкий, хрипловатый, от частого курения или от холода.
– Я.
– Меня зовут Людмила Алексеевна Городецкая. Мне… Мне нужна ваша помощь. Мне сказали, что вы… – она запнулась, подбирая слова, – что вы можете разобраться в сложных ситуациях. Когда официальные пути… исчерпаны.
Она стояла на пороге, не решаясь войти, снег таял на ее плечах, оставляя темные пятна. Казанцев молча отступил, приглашая войти. Пропустил в коридор. Она сняла шапку, встряхнула седыми волосами. Пальто не стала снимать, только расстегнула. Под ним – строгий шерстяной костюм, на лацкане пиджака – крохотный значок «50 лет ГОЭЛРО». Ученый. Геолог, если судить по загорелому даже зимой лицу и рукам с коротко остриженными ногтями.
– Проходите.
Он провел ее в кабинет, к единственному кроме его стула креслу у стола. Она села на край, прямая, не прислоняясь к спинке. Осмотрела комнату быстрым, профессиональным взглядом – полки, книги, репродуктор, пепельницу с окурками. Ее взгляд был похож на взгляд полевика, оценивающего местность.
Казанцев сел напротив, заслонив собой круг света от лампы. Теперь ее лицо было в тени, только острый подбородок и сжатые губы освещались снизу.
– Кто сказал? – спросил он без предисловий.
– Коллега. Из Академии. Николай Петрович Веретенников. Он говорил, что вы… – она снова искала слово, – что вы архивист от бога. И что вы работали в органах. Что вы умеете находить связи там, где другие видят тупик.
Веретенников. Историк, с которым они когда-то пересекались по работе с документами спецфондов. Старый лис. Наверняка догадывался, кем именно работал Казанцев. И вот – послал к нему просителя.
– Что случилось? – голос у Казанцева звучал ровно, глухо, как будто из соседней комнаты.
Она потянулась к сумке – старой, кожанной, потертой на углах. Руки дрожали. Не от холода – от напряжения. Достала плоскую картонную папку, положила на зеленое сукно. Не открывая.
– Пропал человек. Мой аспирант. Лучший. Игорь Малинин. Полевой геолог. Два месяца назад он отправился в район к северу от Верхне-Таежного. Рутинная предварительная разведка. Должен был вернуться через три недели. Его нет уже шесть.
Она говорила четко, по делу, но в каждом слове слышалась зажатая паника.
– Обращались в милицию?
– Сразу. Районный отдел в Верхне-Таежном. Организовали поиски с привлечением местных. Прочесали район по квадратам. Нашли его временную базу – зимовье. Вещи на месте. Спальник. Часть продуктов. Лыжи. Но его нет. Ни следов ухода, ни… ни тела. Будто испарился.
Казанцев молча достал пачку, предложил. Она отказала кивком. Прикурил сам, дал дыму медленно выйти через ноздри.
– И что, милиция закрыла дело? Предположили несчастный случай?
– Фактически – да. Составили акт. Версия – заблудился, отстал от группы (он работал с напарником, но тот вернулся раньше из-за болезни), ушел с маршрута, замерз. Звери. Стандартный набор. Но, Андрей Петрович… – она наклонилась вперед, и свет лампы упал ей в глаза. В них горел странный, неподдельный огонь. – Это невозможно. Игорь – ас ориентирования. Он вырос в тех местах, отец его был лесником. Он знал тайгу как свои пять пальцев. И он… он был осторожен до педантичности. Не тот человек, чтобы просто заблудиться.
– Напарник? – спросил Казанцев.
– Проверили. Лежал с воспалением легких в больнице Верхне-Таежного, когда Игорь ушел в последний маршрут. Алиби железное.
– Конфликты? Долги? Женщины?
– Нет. Парень был тихий, поглощенный наукой. Жениться собирался, невеста в Ленинграде ждет. Никаких темных дел.
Казанцев потянулся к кружке, снова отпил горечи. Стандартная история. Человек пропадает в тайге – девять из десяти случаев, несчастный случай. Но что-то в повествовании Городецкой, в ее глазах, не сходилось. Слишком уж она была убеждена в невозможности ошибки своего ученика. И слишком… испугана. Но не только за него.
– Почему вы пришли ко мне? У милиции версия, все логично. Что вы хотите, чтобы я нашел? Тело?
Она резко встряхнула головой.
– Нет. Я хочу понять, что случилось. И у меня… есть одна зацепка. Которую милиция проигнорировала. Сочли несущественной.
Она наконец открыла папку. Внутри лежал лист кальки, а на нем – аккуратно обведенный карандашом контур чего-то неправильной формы, похожего на клочок бумаги с оплавленными краями. И рядом – текст, переписанный от руки ее твердым почерком.
– Это, – она сказала тихо, – страница из полевого дневника Игоря. Вернее, то, что от нее осталось.
Казанцев взял кальку. Стал читать.
«…пробы показали аномалию. Не геологическую. Фон выше нормы в 3 раза. Старые выработки? Но кто и когда? На картах ничего. Спросил у старожилов – все отводят глаза. Упоминают «Дальний». Поселок. На старых картах нет. Координаты примерно 58°41′ с.ш., 102°15′ в.д. Проверить. Спросить у деда Семена на заимке у Черной речки. Здесь что-то не так… Все жили здесь. И все еще живут?»
Текст обрывался. Ниже, на кальке, были воспроизведены крохотные, почти сгоревшие фрагменты: часть топосхемы, цифры, слово «ради…» и снова – «Дальний».
– Где оригинал? – спросил Казанцев, не отрываясь от строк.