Денис Валенский – Чернила на асфальте (страница 3)

– Возражаю, – раздался спокойный, низкий голос. Поднялся Глеб Коса – с недавних пор директор СРСП, мой непосредственный руководитель. Его лицо не выражало ничего, кроме лёгкой усталости. – Я видел, что гражданин Хаас сделал для Санкт-Петербурга. Видел его жертву. И я видел тела его врагов. Он не убийца. Он – оружие. А оружие не судят, его направляют. Голосую «против».

Следом поднялся седой архивариус Ордена, высокий и щуплый мужчина в коричневом твидовом жилете поверх белой рубашки, Аркадий Соломонов.

– В архивах Ордена Российской Империи сохранились прецеденты, – произнёс он, поправляя очки. – В тысяча восемьсот двенадцатом году против войск Наполеона сражались, по нашей просьбе, отряды леших и кикимор. Даже когда мировые Ордена пришли к соглашению в отказе от участия во внешней политике и межгосударственных конфликтах, злодеи Эпоса неоднократно вставали на защиту наших границ против своих «сородичей». Мы всегда использовали «тёмные» силы против внешней угрозы. Немецкие маги, желающие пересечь нашу границу через Эпос, – это угроза. Я также голосую «против».

Две руки. Только две. Против семи. Юдин с торжествующей жестокостью в глазах уже открывал рот, чтобы огласить вердикт, как сзади, у самых дверей, раздался до боли знакомый голос, тихий и чёткий:

– Кхм… Прошу прощения за опоздание, коллеги.

Все замерли. В дверях, освещённая светом из коридора, стояла она. Строгий наряд и лицо, в котором не осталось и тени той девчонки, что я знал.

– Арина Дорофеева, Око Ордена, – представилась она, не повышая тона, и её шаги отчётливо прозвучали в гробовой тишине. Она прошла к свободному месту за столом Совета и села, положив перед собой тонкую папку. – Я тоже приму участие в голосовании. И мне есть, что сказать в защиту обвиняемого.

С нашей последней встречи Арина почти не изменилась… и в то же время изменилась кардинально. Огненно-рыжие волосы, которые я помнил распущенными по плечам, были стянуты в безупречно строгий пучок, открывая выбритые виски с тонкими, мерцающими руническими татуировками. Её зелёные раскосые глаза сверкали теперь не озорством, а холодным интеллектом и той мудростью, что даётся слишком рано и слишком дорогой ценой. Вместо любимой зелёной олимпийки на ней была свободная белая мантия почти до пола, а на шее – огромный серебряный амулет в форме глаза, бездонного и всевидящего.

Я почувствовал, как у меня перехватило дыхание. Наши пути разошлись четыре года назад. После того, как мы с Лизой и Гришкой уехали из Питера, я почти сразу пошёл в СРСП и четыре года почти непрерывно ездил в командировки, расследуя дела чернокнижников.

Об Арине я слышал только обрывки: что Вера Матвеевна настояла на развитии её дара провидицы, что её способности выросли в геометрической прогрессии… Вот куда привело это «развитие» – в самое сердце власти Ордена. Когда-то, в начале нашего летнего странствия, я хвастался этой девочке, что займу место в Совете до тридцати лет. Кто бы мог подумать, что ей это удастся раньше меня, и что смотреть она на меня будет такими отчуждёнными, царственными глазами.

Арина обвела взглядом Совет, и её взгляд на мгновение задержался на Кристофе. В нём не было ни боли, ни тоски – лишь бездонное, тяжёлое понимание. Затем она заговорила, и её голос, тихий и ровный, заполнил собой всё пространство зала.

– Господа члены Совета, – начала она. – Мы собрались здесь, чтобы судить явление. Тень от прошлой войны, которую мы все предпочли бы забыть. Мы судим подвиг, обросший льдом и мифами. Мы судим жертву, которую сами же и приняли, потому что не нашли другого выхода. – Она сделала паузу, дав словам повиснуть в воздухе. – Четыре года назад Кристоф Хаас спас Петербург. Он заплатил за это своей человечностью, способностью чувствовать, своим будущим. Он стал стражем на той границе, которую мы, живые, не в силах охранять. Формально он не умер. Но является ли он человеком? Он может находиться в Яви лишь три зимних месяца, и только при условии минусовой температуры. Его тело – плоть и кровь, но дух его принадлежит Эпосу. Так кого мы пытаемся судить? Призрак? Стихию? Или нашу собственную совесть, которая не даёт нам покоя?

Лиза сдавленно ойкнула. Кажется, для неё это было не менее неожиданно. Арина повернулась к Тарасу Мезерову, и её взгляд стал острым, как стрела.

– Согласно уставу Ордена, преступления, совершённые порождениями Эпоса, находятся в исключительном ведении передовиков. И только их. Господин Мезеров, – её голос прозвучал с ледяной вежливостью, – вы, как глава передовиков, готовы взять на себя ответственность и официально выступить против «катаклизма», который не нападает на наши земли, а защищает их от внешних посягательств? На мой взгляд это равносильно объявлению крестового похода против Кощеева царства только потому, что вам не нравится, как владыка мёртвых обращается со своими поддаными.

Мезеров побледнел. Его челюсть сжалась так, что казалось, вот-вот хрустнут зубы. Весь зал замер. Арина своим вопросом поставила его в политическую ловушку. Любое его слово теперь могло развязать войну, о которой никто не был готов даже помыслить.

В этот момент Кристоф, до сих пор хранивший молчание, тихо рассмеялся. Это был сухой, ледяной звук, похожий на треск ломающегося льда.

– Ну что, Тарас Анварович? – произнёс он, и в его глазах вспыхнула знакомая старая насмешка. – Готовы ли вы устроить мне изгнание? Обещаю, зрелище будет… эпическим.

В этой напряжённой тишине, под взглядом бывшей возлюбленной, защищавшей его с холодной яростью юриста, и моим – взглядом некогда лучшего друга, сжимавшего кулаки в зале, Снежный Король выглядел как никогда неуязвимым и по-настоящему опасным. Я сидел на некотором удалении от него, но даже до меня доносился ледяной шлейф его ауры.

Кристоф встал, выпрямился во весь рост, и его трость, до этого казавшаяся просто стильным аксессуаром, описала в воздухе крутую, бесшумную дугу.

– Всё это очень увлекательно. И я искренне выражаю благодарность тем, кто меня поддержал. Но… Господа «присяжные», – он с лёгким презрением окинул взглядом стол Совета, – вы уверены, что мне не наплевать на ваше мнение и ваш суд?

Тишина в зале стала абсолютной, звенящей. Он сделал шаг вперёд, и его белый костюм будто вобрал в себя весь свет. Охрана зала резко шагнула навстречу, но тут же замерла – Глеб вскинул руку. А безопасностью судов занимается наше ведомство. Ох и не оберëтся босс проблем потом…

Кристоф тем временем продолжал:

– Я взял на себя роль не доброго покровителя сказочников, а тёмного властелина. И на своих тёмных землях я распоряжаюсь своей властью, как захочу. Вы можете вынести мне любой приговор, вплоть до смертной казни. Но перед этим спросите себя – а хватит ли вам силёнок меня казнить? – Он остановился, наслаждаясь всеобщим оцепенением. – Я в этом зале только с одной целью.

– И с какой же? – выдавил из себя Юдин, пытаясь сохранить остатки достоинства.

– Убитые мной немцы, – отчеканил Кристоф, и каждое слово падало, как льдинка, – были учениками некоего «Барона». У меня есть очень конкретные подозрения на этот счёт.

В этот момент огромное витражное окно за спиной Юдина с оглушительным треском покрылось паутиной трещин и разбилось вдребезги. В зал, пахнущий озоном и пылью, ворвался ледяной ветер. Он взметнул со стола кипы бумаг, опрокинул графин с водой, заставил кого-то из стражей вскрикнуть от неожиданности.

А Кристофа уже окутал ослепительный снежный вихрь. Когда он рассеялся – на это ушла не больше секунды, – Снежный Король стоял не на своём месте. Он был позади Грошева. Остриё его белой трости почти касалось затылка бледного как смерть бизнесмена.

– Должен сказать, Леонид Петрович… Или правильнее Леонард фон Грохт? Так вот… – Кристоф шептал так, что слышно было каждому в гробовой тишине, – вы живы только потому, что у меня пока нет против вас доказательств, кроме того, что вы – внук недобитых нацистов и потомственный барон. – Он сделал паузу, давая каждому осознать услышанное. – И не дай бог эти доказательства у меня появятся.

Новый порыв ветра, уже не московского, а с арктическим привкусом вечной зимы, рванул из разбитого окна, подхватил белую фигуру и вырвал её из зала суда. Снежная мгла на мгновение затянула проём, а затем рассеялась, оставив после себя лишь стужу, разбросанные бумаги и абсолютную, оглушительную тишину.

Грошев, не в силах пошевелиться, стоял на дрожащих ногах, крупные капли пота стекали по его вискам. На его затылке, в том самом месте, где секунду назад лежала трость, красовалась маленькая, идеальной формы снежинка. Она не таяла.

В следующий миг зал взорвался. Грошев визжал, как подстреленный кабан, тыча пальцем в разбитое окно и требуя немедленно догнать и «заключить под стражу это исчадие ада». Мезеров, бледный и вспотевший, вытирал лицо платком, отчаянно пытаясь сохранить видимость самообладания.

Арина поймала мой ошарашенный взгляд и безнадёжно, почти незаметно покачала головой – мол, видишь, во что это вылилось? Глеб Коса, сверкая лысиной, накручивал ус на палец и смотрел на меня так, будто это я только что устроил в зале суда цирк с конями. И только старый архивариус Соломонов сидел, опустив голову, и прятал за ладонями… смех? Совсем старик из ума выжил.