Денис Сытин – Охота (страница 1)
Денис Сытин
Охота
Глава 1
ПРОЛОГ
Он шёл по колено в чёрной, густой, как отработанное машинное масло, воде, и единственным, что ещё удерживало его в рассудке, была тяжесть.
Тяжесть того, что он нёс на руках.
Туман висел над заводью глухой, белёсой стеной, стирая берега, небо и само время. Камыш резал щёки и тыльные стороны ладоней, оставляя тонкие, жгучие, как от бумажного края, порезы, но Артём не чувствовал боли. Он чувствовал только запах — тяжёлый, сырой дух гниющей донной прели, водорослей и чего-то медного. Так пахнет старая кровь на ржавом ноже.
Артём сделал ещё один шаг. Нога ушла в ил по самое бедро. Вода чавкнула, неохотно отпуская сапог.
Мертвец на его руках покачнулся. Свесившаяся бледная рука с посиневшими ногтями качнулась маятником и задела бедро Артёма. Вода смыла с запястья мёртвого налипшую ряску, и на секунду, сквозь рваные дыры тумана, на кожу упал тусклый, нездоровый свет луны.
На запястье блеснул металл.
Артём остановился. Дыхание, до этого рвавшееся из горла со всхлипами, застряло где-то под кадыком.
Он смотрел на руку мертвеца и не мог отвести взгляд. Это был тяжёлый золотой хронограф. «Брегет Марин» на каучуковом ремешке с глубокой царапиной у застёжки. Царапиной, которую Артём оставил полгода назад, зацепившись за сейф в своём ростовском кабинете.
Это были его часы. Его собственные, мать их, часы, которые он никогда не снимал.
Стрелки под сапфировым стеклом двигались. Но они шли в обратную сторону. Медленно, плавно, отмеряя время, которое убывало, а не прибывало.
Артём стоял по колено в мёртвой воде. Туман оседал на его волосах мелкой изморозью. Рациональный ум, выкованный в рейдерских захватах и кабинетах мэрии, попытался подсунуть логичное объяснение: *ты сам надел их на него. Ты просто забыл.*
Но холодный, животный ужас уже поднимался по позвоночнику, парализуя нервы. Потому что если его часы, его золотой, безотказный якорь реальности, сейчас находились на ледяном запястье мертвеца…
То что тогда плотно, до онемения пальцев, сжимало его собственное левое запястье?
Артём не хотел смотреть. Господи, как же он не хотел смотреть. Тело предало его — шея повернулась сама, судорожно, рывком.
Рукав его дорогой куртки задрался. Там, где должен был быть гладкий металл часов, кожу обхватывало нечто иное. Тёмное. Шероховатое. Оно пульсировало в такт его сердцу.
Это был не браслет. Это были пятна. Чёрные, как торф, пятна омертвевшей, загрубевшей кожи, слившиеся в сплошное кольцо. Кожи, которая была старше его самого на сотню лет. И это кольцо медленно, незаметно для глаза, но ощутимо для тела, ползло выше, под рукав. К локтю. К плечу.
Его затрясло. Мертвец на руках показался невыносимо тяжёлым, будто налитым свинцом. Артём открыл рот, чтобы закричать, но звук умер, не родившись.
Из-за плотной стены камыша донеслось слово.
— …сто семнадцать…
Голос был спокойным. Слегка пьяным. С ленцой и той характерной хрипотцой человека, который привык, что его слушают, не перебивая.
Вода вокруг Артёма была абсолютно неподвижной. Чёрной. Ждущей.
— …сто восемнадцать… — произнёс голос ближе. Раздвинулись невидимые во тьме стебли. Плеснула вода.
Артём перестал дышать. Он узнал этот голос. Узнал вальяжные, чуть растягивающие гласные интонации.
Счёт в тумане вёл он сам.
Тот Артём Руднев, хозяин жизни, генеральный директор и хищник, каким он был до того, как пересёк черту. Голос из камыша приближался, отделённый от него пространством и временем, возвращаясь за своим долгом. Возвращаясь забрать то, что осталось от человека, стоящего сейчас с трупом посреди бесконечного Дона.
— …сто девятнадцать… — с улыбкой сказал голос в двух шагах от него.
Туман дрогнул.
* * *
ГЛАВА 1
Через семь дней Артём будет нести на руках мертвеца с собственными часами на запястье — но в то утро, на трассе М-4, он ещё думал, что бессмертен.
У его бессмертия не было философского подтекста. Оно имело вполне осязаемые формы: восемь нулей на счетах компании «Рудон», прямой номер заместителя губернатора в избранных контактах и тяжесть руля новенького «Мерседеса» G-класса, обтянутого перфорированной кожей. Руль был честной властью. Ты поворачиваешь — и три тонны немецкого железа, подчиняясь твоему запястью, сметают пространство. Ты нажимаешь на педаль — и мир за тонированным стеклом смазывается в покорную серую полосу.
В машине пахло дорогим пластиком, кондиционированной прохладой и едва уловимо — потом сытых, уверенных в себе мужчин.
Колонна из трёх машин шла на север области, туда, где степь ломалась балками и сползала в старое русло Дона. Впереди пылил облупленный егерский «уАЗ» проводника. Позади, держа дистанцию, тяжело катился «Ленд Крузер» охраны. Артём вёл сам. Ему нравилось это чувство физического контроля над траекторией.
— Ёлки, ну и сушь, — густо выдохнул с пассажирского сиденья Дробыш.
Дробыш владел двумя мясокомбинатами, весил сто тридцать килограммов и дышал так, будто каждый вдох стоил ему денег. Он с шумом развернул фольгу. Салон мгновенно наполнился запахом копчёного сала и чеснока, грубо перебившим тонкий аромат автомобильного парфюма.
— Тём, будешь? Домашнее. Мои технологи спецзамесом делают, для своих. В магазины такое не пускаем — там народ и бумагу сожрёт, если глутаматом посыпать.
— Убери, Володь, — ровно сказал Артём, глядя на дорогу. — Машину провоняешь.
Дробыш хмыкнул, но фольгу свернул. В этой стае иерархия не обсуждалась. Артём Руднев не был самым богатым или самым старым среди них, но именно он был тем, кто превращал чужие проблемы в бетонные фундаменты, а чужие земли — в свои активы.
Сзади скрипнула кожа.
— Артём Сергеич, я тут сторис выложил, — подал голос Жмых. — «Мужской выезд на природу», все дела. Без геолокации, как договаривались. Пусть конкуренты от зависти мозг сломают где мы.
Костя Жмых, депутат областного собрания и владелец сети автосалонов, всегда старался заполнить тишину. Он боялся тишины. Боялся выпасть из обоймы, боялся не угодить. Двадцать лет назад он одолжил Артёму денег на первый бетоновоз, и с тех пор жил с уверенностью, что вытянул счастливый билет. Артём долг вернул давно, с процентами, но Костю при себе оставил. В каждой стае нужен тот, кто будет смотреть в рот вожаку.
— Телефон выключи, Костя, — раздался сухой, как шелест наждачки, голос.
Это был Тыртышный. Он сидел по диагонали от Артёма, за спиной Дробыша, и методично похлопывал ладонью по кожаной папке на коленях. В прошлом — полковник из тех ведомств, чьи аббревиатуры не принято произносить громко; в настоящем — глава службы безопасности «Рудона». Человек, который не оставлял цифровых следов.
— Мы в заповедную зону идём, — произнёс Тыртышный, не глядя на Жмыха. — Там вышек нет. Зато есть егеря-энтузиасты. Твои сторис нам там как прокурорская проверка. Выключи.
Жмых торопливо защёлкал экраном.
Артём смотрел на серую ленту асфальта. Ему было комфортно с этими людьми. Они были понятными. Их пороки имели ценники, их страхи поддавались оцифровке. Дробыш хотел жрать — в прямом и переносном смысле. Жмых хотел казаться значимым. Тыртышный хотел контролировать.
Артём не считал себя злым человеком. Злость — это эмоция, а эмоции мешают бизнесу. Он просто искренне не видел ниже себя живых людей. Для него «простой народ» был элементом рельефа. Как суглинок, который нужно вывезти экскаваторами, чтобы залить фундамент. Ты же не испытываешь ненависти к суглинку? Ты просто нанимаешь бульдозер.
Год назад они так же «наняли бульдозер» для хутора Сухой Брод, чьи земли понадобились под туристический кластер. Законные схемы, чуть-чуть судов, пара вовремя вспыхнувших сараев у тех, кто не хотел подписывать бумаги. Ничего личного. Инфраструктура требует жертв.
Только один местный тогда упёрся. Писал заявления, грозил ружьём. А потом удачно вышел на трассу ночью, прямо под колёса неопознанной фуры. Дело замяли. Артём не отдавал приказа убивать. Он просто, выслушав доклад Тыртышного о «проблеме», посмотрел в окно и промолчал.
Молчание — это тоже подпись на договоре.
Артём моргнул. Солнце ударило в лобовое стекло, отразившись от капота впереди идущего «уазика». Почему он вдруг об этом вспомнил?
Перед глазами на секунду всплыл кривоватый детский рисунок. Его дочь, десятилетняя Алиса, неделю назад принесла ему альбомный лист. Там была нарисована река — почему-то чёрная, — а над ней кривые домики и люди без лиц. «Это Дон, папа» — сказала она тогда серьёзно. Он тогда отмахнулся, дал ей тысячную купюру на мороженое и велел не мешать.
Артём поморщился, отгоняя воспоминание. Переутомление. Просто нужно выпустить пар. Загнать зверя, почувствовать отдачу приклада в плечо, выпить водки на свежем воздухе.
* * *
Асфальт кончился через час, сменившись битой бетонкой. Ещё через полчаса исчезла и она. Колонна остановилась на последней безымянной заправке перед съездом в степь. Дальше начинались дикие земли.
Артём стоял у капота, глядя, как проводник заливает бензин в свой ржавый «уаз».
Проводника звали Тихон Шкеда. Артём нанял его через десятые руки, потому что Шкеда знал тайные тропы в заповедник и умел закрывать глаза егерям.
Шкеда был человеком, чьё лицо забываешь в ту секунду, когда отворачиваешься. Выцветшие, как старая мешковина, глаза. Жидкая щетина. Вылинявший камуфляж, пахнущий машинным маслом и сырым табаком. В нём не было ничего примечательного, кроме какой-то вязкой, неприятной сутулости — будто он постоянно кланялся кому-то невидимому.