Денис Сытин – Охота (страница 3)

Они не отдалились во тьму. Они просто выключились, исчезнув, как задутые свечи.

Артём ударил по тормозам.

Трёхтонный джип клюнул носом, антиблокировочная система затрещала, вгрызаясь в грунт. Сзади визгнули тормоза машины охраны.

Автомобиль замер. Артём тяжело дышал, ожидая звука удара в невидимый задний бампер «уазика».

Но удара не было.

Была только тишина. Глухая, ватная, абсолютная тишина, в которой даже гудение работающего двигателя казалось чужеродным, жалким звуком.

— Где он? — севшим голосом спросил Жмых.

Артём не ответил. Он щёлкнул селектором коробки передач, поставил машину на паркинг и, толкнув тяжёлую дверь, шагнул наружу.

Холод тут же забрался под куртку, мазнул по шее мокрой, пахнущей прелой землёй и тиной ладонью. Артём сделал два шага вперёд, в белое молоко. Туман расступался перед ним неохотно и тут же смыкался за спиной.

Он дошёл до того места, где только что горели красные огни.

Дорога была пуста.

Не было ни машины проводника, ни следов протекторов в мягкой грязи. Не было запаха выхлопа. Глубокая колея просто обрывалась, переходя в ровную, нетронутую землю, поросшую жёсткой травой. Проводник исчез вместе с машиной, растворившись в воздухе.

Артём обернулся. Его собственный джип стоял в пяти шагах, но выглядел расплывчатым призраком. Фары не могли пробить туман дальше метра — свет просто упирался в белую стену и рассеивался.

Где-то далеко, из-за стены камыша, донёсся звук.

Это был короткий, булькающий всплеск. А за ним — тихий, но отчётливый смех.

Артём стоял один в холодной пустоте, и впервые за двадцать лет он не знал, с кем здесь можно договориться. Потому что этот туман был уже не просто туманом.

Глава 2

Позже, на допросе, Артём не сможет вспомнить, чья именно кровь была на его правом рукаве. И это будет чистой правдой. Потому что к тому моменту, когда следователь положит перед ним запаянный в пластик вещдок, Артём уже не будет уверен, осталась ли у него вообще своя кровь, или вся она до последней капли вытекла там, в камышах, через ту самую дырочку, которую он сам же и проделал в чужой жизни.

Но это будет позже.

А пока туман расступился так же внезапно, как и сомкнулся.

Артём сидел за рулём замершего «Мерседеса», судорожно сжимая оплётку. Белая пелена лопнула, будто гнилой холст, разорванный порывом ветра, и тяжёлый джип выплюнуло на широкую, вытоптанную поляну.

Впереди, освещённая ксеноновыми фарами, стояла старая кошара — длинный, приземистый сарай, сложенный из ракушечника и почерневших досок, с проваленной в двух местах крышей. Вокруг валялись ржавые остовы сельхозтехники, заросшие лебедой. Место пахло запустением, овечьим помётом, въевшимся в землю за десятилетия, и стылой речной сыростью.

Артём моргнул. Сердце колотилось где-то в горле, оставляя во рту кислый привкус адреналина.

Он перевёл взгляд правее.

У покосившегося крыльца кошары, мирно отблёскивая катафотами в свете фар, стоял егерский «уАЗ». Тот самый, чьи стоп-сигналы исчезли в тумане минут десять назад.

Артём заглушил двигатель, толкнул дверь и вышел в вечернюю стынь. Сзади хлопнули двери «Крузера» — охрана и Тыртышный тоже выбрались наружу, настороженно оглядываясь.

На крыльце сидел Шкеда. Он неспешно сворачивал самокрутку из газетного обрывка.

Артём подошёл к машине проводника и положил ладонь на капот. Металл был абсолютно холодным. Не остывающим, а выстуженным, будто машина простояла здесь как минимум час.

— Как ты здесь оказался? — голос Артёма прозвучал сухо, почти без эмоций. Это была его профессиональная привычка: если ситуация выходит из-под контроля, убирай интонации.

Шкеда лизнул край газетной бумаги, склеивая гильзу, и только потом поднял свои выцветшие, ничего не выражающие глаза.

— Дорогой приехал. А вы отстали. Я думал, завязли где. Тут низины хитрые, туман быстро ложится.

— Ты исчез прямо перед бампером, — Тыртышный подошёл сбоку. В его руке, опущенной вдоль бедра, тускло блеснул воронёный ствол травмата. Движение было рефлекторным, полковничьим. — Констатирую факт: машина испарилась.

— В низину нырнул, — равнодушно ответил проводник. Он чиркнул спичкой. Жёлтое пламя на секунду выхватило из сумерек его лицо — изрытое морщинами, серое, как пыль на дороге. — Вы, городские, к степи не привыкшие. Тут свет по-другому ходит. Располагайтесь. Внутри буржуйка есть, дрова сухие. Дальше сегодня не поедем.

— Да и хрен с ним, с туманом! — раздался громогласный, деланно бодрый голос Дробыша. Он вывалился из джипа, неся в обеих руках тяжёлые звенящие пакеты из плотного чёрного полиэтилена. — Приехали, и слава богу! База так база. Костя, тащи мангал из багажника. Сейчас мясо замаринуем, накатим, а туман к ночи сам сойдёт.

Артём ещё секунду смотрел на холодный капот «уазика». Разум, натренированный находить логичные объяснения любым провалам в сметах, быстро выстроил спасительную версию: резкий спуск, визуальный обман в тумане, Шкеда погнал быстрее, зная дорогу, а они плелись.

Это было хлипкое объяснение, но оно позволяло не сойти с ума. Артём убрал руку с металла.

— Располагаемся, — коротко бросил он.

* * *

Через час кошара преобразилась.

В ржавой пузатой буржуйке гудело пламя, выплёвывая искры через трещины в чугуне. На шатком дощатом столе, накрытом поверх въевшейся грязи белоснежной скатертью из запасов Дробыша, стояли бутылки. Не магазинный ширпотреб, а односолодовый скотч по цене хорошего подержанного автомобиля за литр, запотевшие графины с домашней ледяной водкой, хрустальные икорницы и нарезанное толстыми, кровоточащими кусками мраморное мясо.

Они сидели на складных кемпинговых стульях вокруг этого гротескного натюрморта, освещённые мерцающим светом керосиновой лампы и отблесками из печи. Четверо царей жизни, спустившихся с Олимпа в грязь, чтобы доказать себе, что они всё ещё могут быть дикими.

Алкоголь быстро сделал своё дело, смыв липкую тревогу дороги.

— ...И я ему говорю, — Дробыш с чавканьем оторвал кусок мяса прямо с шампура, по его подбородку потёк мутный сок. — Я ему говорю: «Слушай, мусор, ты мне свои ГОСТы не суй. Я этот район кормлю. Закроешь комбинат — у тебя завтра бабы с кастрюлями под администрацией встанут». И всё! Съел, падла. Подписал как миленький!

— За это надо выпить, — Жмых торопливо подлил водки в стакан Дробыша, заискивающе заглядывая ему в глаза. — Решение вопросов на уровне, Владимир Ильич. Жёстко, но справедливо.

Тыртышный молча цедил виски, глядя в огонь. Его лицо в красном свете казалось вырубленным из пемзы.

Артём откинулся на спинку стула. Ему было тепло. Виски мягко глушило нервные окончания, превращая реальность в послушный, приятный пластилин. Он посмотрел на своих спутников. Животные. Умные, опасные, жадные животные. И он — их вожак.

— Земля здесь хорошая, — медленно произнёс Артём, глядя сквозь стекло стакана на пламя.

Разговоры за столом мгновенно стихли. Когда говорил Руднев, остальные слушали.

— Дикая. Ничья, по сути, — продолжил он, покатав золотистую жидкость на дне. — Тот кластер, что мы под Сухим Бродом заложили, — это только начало. Я на картах смотрел. Если эту пойму под себя подмять, можно элитные охотничьи угодья сделать. Закрытый клуб. Вертолётная доставка. Для тех, кто понимает.

— Тут заповедник, Артём Сергеич, — осторожно вставил Жмых. — Федеральный статус. Зелёные вой поднимут, журналисты…

Артём усмехнулся. В этой усмешке не было веселья — только холодная геометрия власти.

— Костя, ты как ребёнок. Что такое статус? Бумажка. А бумага горит. Люди уезжают. Егеря... — он сделал паузу, и Тыртышный в углу понимающе хмыкнул. — Егеря иногда не замечают грузовиков на ночных трассах. Нельзя застроить только то, чего не существует. Остальное — вопрос сметы. Мы эту территорию зачистим. Высушим. Зальём бетоном так, что ни одна мышь без пропуска не пискнет. Это не их земля. Она ничья. Значит, будет наша.

Он поднял стакан и выпил.

В этот момент из тёмного угла, куда не добивал свет лампы, раздался голос.

— После темноты туда не ходят.

Все обернулись. На перевёрнутом ящике, сливаясь с тенями, сидел Шкеда. Он не притронулся ни к еде, ни к алкоголю.

— Чего вякнул? — нахмурился Дробыш, вытирая руки о камуфляжные штаны.

— За старое русло, говорю, после темноты не ходят, — повторил проводник. Его голос был ровным, лишённым вызова, как скрип несмазанной телеги. — Там места нехорошие. Гиблые. Кто туда ночью пошёл зверя бить, тот сам добычей становится. Закон такой. Старый Донник лишнюю кровь не прощает.

В кошаре повисла тишина. А затем Дробыш расхохотался — громко, раскатисто, сыто. Жмых захихикал следом. Тыртышный лишь криво улыбнулся, покачав головой.

Артём не смеялся. Он смотрел на невидимое в тени лицо проводника.

— Старый Донник? — Артём поставил пустой стакан на стол. Звук удара стекла о дерево вышел резким, как выстрел. — Послушай меня, Тихон. Закон здесь один — тот, у кого деньги и стволы. Нельзя, говоришь? Нельзя — это для бедных. Для тех, кто боится. А мы приехали брать своё.

Он встал. Деревянный стул со скрипом отлетел назад.

— Собирайтесь, — бросил Артём стае. — Пошли разомнёмся. Посмотрим, кто там кого не прощает.

* * *

Они шли цепью через плавни.