Денис Сухоруков – Тридцать три рассказа о журналистах (страница 10)
Великая Отечественная война оставила незаживающую рану в душе Валентина Петровича Катаева. Есть воспоминание очевидца о том, как в 1965 году московский Театр на Таганке поставил спектакль «Павшие и живые» – артисты читали со сцены стихи военного времени. Казалось бы, двадцать лет уж прошло, как замолчали пушки. Но в зале вдруг послышались глухие рыдания. Это был Валентин Катаев. Странно, скажете вы? Человек прошёл три войны – Первую мировую, Гражданскую и Великую Отечественную, пора бы уже душе заковать себя в панцирь, стать твёрдой, как железобетон. Но нет…
«Будущие мои биографы, – с юмором писал Валентин Катаев. – Впрочем, если таковые окажутся, в чём я сильно сомневаюсь. …Так вот, будущие мои биографы с большим удивлением обнаружат, что в один прекрасный день я стал редактором небезынтересного иллюстрированного ежемесячника под названием “Юность”, придуманного мной в часы одиноких ночей во время бессонницы»[35]. И далее: «Само название говорит о том, какому читателю он будет адресован, и о том, каков должен быть его характер. Мы будем стремиться, чтобы каждая из ста шестидесяти страниц журнала была интересной, чтобы юный читатель… мог беседовать с нею, как с душевным другом».
Идея создать журнал «Юность» пришла Валентину Катаеву неожиданно. Вообще-то, он получил под свою команду скромный журнал «Товарищ» для школьников, но решил его полностью «переформатировать». Это ему удалось. Желающих выписывать журнал «Юность» набралось более ста тысяч, потом их число возросло до полумиллиона. Это очень много для «толстого» литературного журнала. И само слово «юность» с лёгкой катаевской руки стало с той поры необычайно популярным: так стали именовать кафе, кинотеатры, даже радиостанцию так назвали.
Валентин Катаев не просто изменил шрифты, чтобы журнал показался «молодёжным» или «модным». Он создал новую литературную «планету» – она притягивала к себе творческую молодёжь. Он сам собрал редакцию по своему вкусу. Он открыл двери всем неизвестным и молодым авторам, писателям без связей и без знакомств в литературных кругах. Ему нравилось возиться с молодёжью, как пишет его биограф Сергей Шаргунов. Результат был мгновенным – в журнале сразу запахло свежестью, новыми идеями, новыми мыслями, новыми стилями. Не всё, впрочем, он публиковал. Иногда даже талантливые вещи отвергались по разным причинам. Например, если слишком явно прочитывалось заимствование стиля у какого-то другого автора.
По воспоминаниям коллег, у Катаева был «абсолютный литературный слух», он улавливал любую фальшь.
Журнал «Юность» дал путёвку в жизнь многим писателям, которые потом стали знаменитыми. В журнале печатались в разные годы Анна Ахматова, Белла Ахмадулина, Николай Рубцов, Евгений Евтушенко, Андрей Вознесенский, Борис Васильев, Василий Аксёнов, Юнна Мориц, Эдуард Лимонов и многие другие легендарные авторы.
Однажды Валентину Катаеву вместе с известнейшим советским драматургом Виктором Розовым пришлось вдвоём представлять нашу державу в США. Они встречались со студентами и преподавателями крупнейших университетов. Рассказывали американцам о нашей стране.
Виктор Розов потом вспоминал: «Нас принимал не кто-нибудь, а Госдепартамент. Совалось нам в нос самое великолепное, что только можно найти в США! Начиная от самых шикарных гостиниц, где нас поселяли, до встреч с богачами, вплоть до сенатора, который вскоре стал вице-президентом. И везде – самый роскошный приём. Когда полетели обратно, Катаев лукаво смотрит на меня и спрашивает: “Виктор Сергеевич, ну как?” Я говорю: “Потрясающе!” А он в ответ: “Нас пытали роскошью”»[36].
Да, пытать можно не только огнём, но и роскошью. Но ничего из этого не вышло – деньги и роскошь ничего не значили для Валентина Петровича Катаева и его спутника.
Катаев прожил очень долгую жизнь, он совсем немного не дожил до своего 90-летия. Наследие его огромно – какая-нибудь небольшая европейская страна, как Чехия или Польша, могла бы довольствоваться одним единственным мастером слова такого уровня – его бы, только его одного, изучали в школах с первого по десятый класс. Но наша Россия избалована именами гениальных литераторов, так что Валентин Петрович Катаев пока остаётся в тени.
Катаевские журнальные статьи, повести, романы, пьесы ещё ждут своего часа.
Константин Симонов
(1915–1979)
Военным журналистом не рождаются
И вот мы наконец добрались до самого-самого яркого советского журналиста. А заодно и писателя, поэта, драматурга. Его статьями зачитывались миллионы, молодёжь его обожала и носила на руках. Ему поклонялись как богу – как богу журналистики. В сегодняшней России его не с кем сравнить!
Впрочем, сам он больше ценил не свои газетные статьи, а стихи («Жди меня» и другие), романы («Живые и мёртвые», «Солдатами не рождаются») и театральные пьесы (например, «Русские люди») – все они основательно забыты сейчас. И совершенно напрасно.
Константин Симонов говорил о себе: «Я по преимуществу военный писатель; почти всё написанное мною начиная с лета 1939 года, когда я впервые услышал свист пуль и грохот бомбёжек в Монголии, на Халхин-Голе во время конфликта с японцами, написано о войне».
Что же делать, если тема войны в те жестокие годы заслоняла собой все другие?
Симонов как журналист-газетчик пропахал всю Великую Отечественную войну от первого до последнего дня, лез в самое пекло, носился по всем фронтам от Крыма до Заполярья, перебывал во всех армиях и флотах. Этого высокого, видного мужчину с умными, прищуренными и азартными глазами можно было встретить то с кавалеристами, то с моряками-подводниками, то в артиллерии, то в пехоте, то в танковых частях. Он гордился своей храбростью, много раз ходил, как говорится, по лезвию бритвы. В самом начале войны под Дорогобужем его чуть было не расстреляли свои – из сбитого «юнкерса» катапультировались немецкие лётчики, тут же были схвачены, и Симонов вместе со своим фотографом помчался к ним, чтобы сделать красивые кадры для газеты «Красная звезда». Симонова с коллегой почему-то приняли за переодетых немцев и едва не пристрелили.
Бесчисленное количество раз он попадал под бомбёжки, под миномётные и артиллерийские обстрелы. Он не бежал от опасности, а наоборот, искал её, и в своих репортажах и очерках ясно давал понять читателю, что не боится ничего.
Ему важно было вжиться в военную среду, стать своим на передовой. Форма батальонного комиссара Красной Армии, конечно, помогала ему при этом, но одной формы мало – ему нужно было ещё заслужить уважение военных, а для этого требуются храбрые поступки.
Он пробовал себя как шофёр за баранкой военного грузовика. Водить автомашину тогда было таким же редким ремеслом, как сейчас управлять самолётом. Он участвовал в походе подводной лодки Л-4 из Севастополя к Румынии, и буквально на его глазах наши моряки потопили торпедой румынский военный корабль[37]. На эту тему был опубликован очерк в «Красной звезде» под заголовком «У берегов Румынии». Он рвался на наблюдательные пункты батальонов и полков. Он смотрел в оба и записывал всё, что видел.
В самой гуще военных событий его окружали тысячи людей, гражданские и военные, самых разных званий от солдата до маршала. Он особым нюхом журналиста выделял среди них тех, кто пережил или совершил что-то необычное, что-то такое, что находится за гранью человеческих сил, и беседовал, беседовал, беседовал с такими, по ходу разговора фиксируя самое важное в блокноте.
Он много общался и с мирными жителями, поскольку только они одни знали всё о зверствах фашистов.
Бывало, что ему попадались союзники, например, английские солдаты и офицеры в Архангельске. Он с интересом наблюдал их быт и запоминал всё, что ему казалось достойным внимания. Например, один англичанин заставлял своих сослуживцев расписываться в специальной книжечке за каждый глоток выпитого виски, чтобы потом проще было собрать деньги с каждого.
Не брезговал он и брать «интервью» у пленных врагов. На самом деле, конечно, это было что-то среднее между интервью и допросом. Целые блокноты исписывал он показаниями пленных финнов, румын, немцев. Выяснял подробности их довоенной жизни и военной биографии. Одно из самых необычных интервью он взял уже на территории Германии в конце войны. Несколько часов он провёл в частном немецком доме за разговором с пожилым немцем – хозяином колбасной лавки. Он не испытывал личной ненависти к своему собеседнику, но упорно хотел разобраться – почему этот немец и миллионы таких, как он, умных и трудолюбивых людей пошли за Гитлером? Почему этот славный немец отдал в армию Гитлеру двух своих сыновей, один из которых уже погиб? И задавал себе самому ещё более сложный вопрос – что же с ними всеми теперь делать?
Уникальное «интервью» Симонов взял у предателя родины – некоего господина Грузинова, бывшего советского гражданина, ставшего при немцах бургомистром города Феодосия в Крыму. Симонов не скрывал, что это существо вызывает у него презрения и ненависти гораздо больше, чем любой пленный немец. Любопытно, что «интервью» у негодяя он взял сразу же после ареста, когда в городе ещё не затихли уличные бои, а за окном время от времени рвались бомбы. Симонов набросал краткий, но очень интересный психологический портрет изменника. Оказалось, что в мотивации негодяя всё предельно просто – нет никакой идейной ненависти к России, к советскому строю, есть только хозяйственный интерес. Грузинов предал, чтобы присвоить себе чужую собственность, пожить со вкусом, а ещё из животного страха перед смертью. Бывший «мэр» города во время «интервью» ужасно боялся быть убитым осколком бомбы и несколько раз падал на пол, так что «интервьюер» в конце концов вышел из себя и накричал на него. Пусть и не совсем правильно поступил Константин Симонов с точки зрения современной журналистики, но по-человечески очень понятно.