Денис Старый – За Веру, Царя и Отечество! (страница 39)

Сейчас просто не нужно. Ну, может, не прямо сейчас, но, когда Россия окончательно освоится в Крыму и будут развиты логистические пути доставки всего необходимого той группировке войск, которая должна будет там стоять, тогда потеряется сама суть Запорожской Сечи.

Они тогда казаки оказываются как кость в горле — ненужным активом, на который всегда стоит обращать внимание, чтобы не ударили в спину. И даже таким путём, чтобы многих из запорожцев поставить на реестр в России, проблему не решить.

— Что понял? — спросил я у Глеба.

— Что лучше полковник Черниговский, коий должником будет, чем сложности и негодование казаков малоросских и запорожских, — сказал Глеб.

Не безнадежный.

Я улыбнулся и отправился к себе. Пока встречаться с казаками-предателями, с теми, а это уже понятно, кто украл печать старшины Акулова, не буду. Так для Ефима Лизогуба более радностной будет новость, что его не казнят на месте. Да и письмо пусть подготовят к его отцу, отправят сразу же людей в Чернигов, чтобы наверняка опередить Ефима.

Сон никак не шёл, хотя было ещё темно. Да и меня съедало любопытство: поведутся ли татары, уйдут ли в сторону Белграда.

Ну а когда такое настроение, когда есть время, я всегда беру лист бумаги и чернильницу с пером. Что у нас сегодня? Учебник по химии? Не самая сильная моя сторона. Но чего только не сделаешь для родной, русской, системы образования.

Сложно писать учебник по предмету, который в школе был не самым любимым, а после школы мало пригождался, ну если только не в военной сфере. И нет, не только потому, что я не знаю элементарные школьные программы по химии из будущего, хотя, признаться, в органической химии я слабоват.

Проблема заключается в том, что химия в этом времени практически и не развита. Есть такая наука, или околонаука, как алхимия, которая на грани религиозной ереси и преследуется.

Так что из всего вороха знаний, которые были у меня в голове и которые я смог вспомнить относительно этой науки, нужно было выделить то, что нужно прямо сейчас. И что можно, тоже.

А нужно…

— Алюминий… — вслух сказал я, записывая это слово.

Что такое алюминий для сегодняшнего дня? А это то, чего и не существует вовсе пока. Но… В иной реальности алюминий продолжительное время был баснословно дорогим. Богатые люди ели с золота, а баснословно богатые — с алюминия. Так почему бы в этом времени не быть такому?

Так что алюминий — это больше, чем золото. Это металл, за который дадут деньги, сопоставимые с золотыми жилами. Только если к маркетингу подойти с умом. Например, не насыщать рынок, а сперва создать эксклюзив и подарить… Французскому королю, к примеру, папе римскому… Еще сказать, что это из Китая и металл использовали императоры и великие ханы некогда, и только они. Ну и далее, в том же духе. И постепенно, но регулярно, получать сверхприбыли.

Нет, я специально ещё пока не узнавал, может и кто-то алюминий тайком производит, ибо не так-то и сложно звучит, если уже есть металлический натрий. Нет? Так можно придумать, как из руды, квасцев, извлечь ртуть другими методами.

Нет, не в промышленном масштабе добывать алюминий не получится. Для этого нужно слишком многое, и вряд ли даже за ближайшие лет сорок удастся развить химию настолько, чтобы получать алюминия много.

Да и разве нужен он в промышленном масштабе? Каких-то сплавов с этим металлом нам не нужно. А чтобы произвести один килограмм алюминия, пусть даже повозившись при этом целую неделю, — такие способы имеются и могут даже быть применимы при сегодняшнем развитии.

Так что я стал быстро записывать всё то, что знаю об этом металле и способах его выделения. Ну а также о том, где можно найти руду с алюминием в примесях.

Признаться, до этого способа заработка, как кажется, лёгкого и быстрого, я додумался буквально на днях. Нужно продолжать копаться в своих мозгах, вспоминать очевидное и пробовать все знания, которые только у меня имеются, или даже догадки, чтобы каким-то образом их соотносить с нынешней ситуацией.

— Господин генерал-майор, — мою работу прервал Алексашка Меньшиков, — до вас пришли.

— Слышу, как Акулов лается за моим шатром. Пускай немного обождёт, выговориться. Иначе поссоримся перед боем, — сказал я, посыпая песком только что дописанный лист бумаги.

Столько ритуалов и столько терпения и усидчивости нужно, чтобы писать в этом времени!.. Прямо… Вот не пожалею никаких денег и, когда вернусь в Москву, найду лучшего ювелира, или даже закажу его из какой-нибудь Голландии, но пусть мне сделает шариковую ручку. У ювелира получится, не думаю, что это сильно мудрено. Сложно? Да! Не для массового производства, но себе я сделаю.

Вот только я даже не могу представить, как можно писать шариковой ручкой чернилами, какие есть в моём распоряжении. Но, надеюсь, немного сгустить их всё же удастся.

— И это… Ваше превосходительство, — Сашка состроил обиженное лицо.

Такая гримаса у него получилась, что даже в свете всего двух свечей я смог отчётливо рассмотреть все интонации, которые он захотел передать мимикой этот ушлый прохвост.

— Что тебе, Александр Данилович? — усмехнулся я, уже предполагая, в чём именно кроется обида Меньшикова.

— Так отчего меня-то не взяли в дело? Да и не предупредили вы меня о том, что и казаков брать будете за вымя, — сказал он.

— Годков-то тебе сколько, Алексашка? Двенадцать. Ты отрок лихой, да вот только молодой ещё. Вот когда обучишься всему тому, что я хотел бы, чтобы ты знал, тогда и будешь ведать о всех моих планах. Может, когда-нибудь и советовать сможешь, — строго, менторским тоном сказал я. — Давай, приглашай уже Акулова.

В шатер влетел ураган. Веселая у меня ночка. А еще и татары в восьми-десяти верстах стоят и, если они не уйдут, то завтра бой. И предатели и… тоска по дому. А тут Акулов…

— Сядь! — прикрикнул я, а потом уже спокойнее сказал: — Ну чего ты, старшина?

— Егор Иванович, что ж ты обиду-то мне такую учиняешь? — и этот обижается.

— Да вы чего все такие обидчивые? — усмехнулся я.

А потом резко посерьёзнел, показывая Акулову, что никакие его эмоции сейчас меня не волнуют, кроме тех, что нужны для разбора дела.

— Ты, старшина, у себя под боком пригрел змею. И сам должен понимать: раз твоих людей есть за что подозревать, должен я и тебя проверять. Помнишь, я говорил, что у казаков, которых мы изловили, была какая-то печать? И что там были крамольные письма на меня? А чья печать — знаешь? Не догадался?

Акулов недоумённо пожал плечами. И ему я верил: бесхитростный он человек, хотя и вояка знатный.

— Твоя, старшина. Печать там была такая, словно бы ты все крамольные письма на меня написал. Подставляли тебя. Вот и изловил я тех татей, которые твоими печатями пользуются. А ты уж сам подумай да скажи мне, кто ещё причастен к тому делу. Здесь измена государева, — сказал я.

— Порублю суку! — прорычал старшина.

— Сына полковника Черниговского порубишь? Рубать-то ты умеешь, а вот мыслить — не совсем. Как, думаешь, полковник Лизогуб поступит, когда узнает, что его сына изрубили?

— Так, по всему видать, полк подымет, ежели он только в том полку в почёте, — не задумываясь, ответил Акулов.

— Запорожцы и малороссы и без того будут сердиты, так как они уже и не потребны России: Крым нынче наш. По что нам вольная казацкая гетманщина? — сказал я.

— Этак и донские казаки не потребны, — нахмурив брови, сказал старшина.

— Донское казачество — иное. У вас гетманов нет, и служите вы русскому государю, хотя также бунтовать горазды. И коли уж случится, какой Кондратий вожу поймает, так придём наказывать вас люто. Но мы же с тобой добре воюем, друг друга не задеваем. Так и дальше можем поступать. А вот с запорожцами дело иное, — сказал я.

Та письменная работа, основы неорганической химии, которую я только что делал, в значительной степени охладила мой пыл и желание расквитаться со всеми: посечь, порубить, повесить или сжечь. Письмо пером, наверное, стоило бы вводить в свои методики психологам из будущего: уж сильно оно настраивает на другой лад — заставляет забыться и успокоить нервы. Ну или, наоборот, ещё больше нервничать, но по другому поводу. Кляксы, порченная бумага.

Так что я решил поступать иначе.

— Я сам поговорю с теми тремя казаками, которые сказали татарам то, что нужно было татарам узнать. Я использовал казаков, что с Ефимом Лигозубом. Жду, что к утру мы выйдем из леса — там уже никого не будет, и мы сможем дальше продолжить свой путь. Повоевать-то мы ещё успеем, — сказал я.

— Так, а мне что делать?

— А ты, старшина, со своими есаулами да хорунжими поговори, чтобы более такого не было. Кто не хочет воевать за Россию и быть со мной, пусть катится ко всем чертям. А иных, кто ещё попробует врагу нашему служить, тех на кол сажать буду. И ты мне в этом не помешаешь. Наведи в воинстве своём железный порядок. Да, видел я, что пьют они у тебя, бражничают через ночь. Где только берут?

— Наведу… В походе бражничать не дозволю, — прорычал старшина.

— И с себя начни! — сказал я с восклицательным знаком в голосе.

Нравится мне играть на психологии людей. Вот сейчас Акулов чувствует свою вину, и молчит в тряпочку, даже несмотря на то, что я лезу в его вотчину и требую того, что, по идее, должен был требовать сам старшина.

А мне не нужна вольница. Мне нужен ручной казачий командир. Тем более, что после Крымского похода все казаки, которые были с Акуловым, вдруг неожиданно стали богатыми людьми, и даже приобрели себе что-то вроде крепостных.