Денис Старый – Выход из тени (страница 21)

— Кирпичные и бетонные стены не позволят врагу быстро захватить крепость, — вслух рассуждал я, постукивая пальцами по краю стола, как это недавно делал московский князь, к слову однорукий, но…

Владимир все больше казался мне достойным правителем, особенно если рядом с ним будут неглупые советники. Я решил, на кого сделаю свою ставку. На него.

— Удар гармат с Половецкой крепости заставит ордынцев или испугаться, или задуматься, что вообще произошло. А когда пушки начнут бить дробом, они поймут, что перед ними не обычная крепость, а настоящая западня, — говорил я.

Однако не сказать, что мои доводы оказывались весьма убедительными для всех. Сложно людям, которые ещё не до конца осознают, каким оружием мы обладаем, верить, что пушки способны изменить ход не только сражения, но и всей войны. Многие из воевод помнили лишь старые способы войны — стрелы, мечи, тараны, подкопы… А тут — грохот, пламя, осколки, сметающие целые ряды воинов…

Если бы провели учения, то и ладно. Но пороха было немного, чтобы устраивать обучение взаимодействию с артиллерией. На слово не особо верили, к сожалению.

Но и кроме того, чтобы надеяться на пушки, были у нас и другие варианты. Героические, но с явными жертвами. И от этого решения зависело всё.

Я посмотрел на Лихуна, который, к недоумению многих, был приглашён на Военный Совет. Юноша сидел скромно, но в его взгляде читалась решимость. Тут же был и его напарник и друг Хун Ли — молчаливый, сосредоточенный, с руками, всегда готовыми к действию. Китаец оказался отличным во всем, жаль только что сражался скверно, но характер имел стальной. А с порохом разбирался получше моего.

Сотник Лихун кивнул мне, словно спрашивая разрешения говорить. Скажет свое слово. Пока что я…

— Этой ночью предлагаю сделать два важных дела, которые, если получится, помогут нам победить, — сказал я, и в зале повисла тяжёлая тишина. — Вылазки. Смертей может быть больше, чем после утреннего боя.

Решение давалось с большим трудом. Уж точно нелегко посылать людей практически на верную смерть, даже во имя высоких идеалов и для того, чтобы сберечь жизни многих других. Но война не знает жалости, и порой приходится выбирать меньшее зло. Да и к чему сомнения? Я вспомнил свои первые дни пребывания в этом времени. Тогда я был готов и на самопожертвование, принимал то, что и люди, бывшие рядом со мной могут погибнуть. Сейчас начал может излишне оберегать воинов. Нельзя так, проиграем.

— Сотня Лихуна, усиленная тремя десятками, не больше, добровольцев из числа самых сильных и опытных воинов, отправится в стан врага, — произнёс я чётко, чтобы все расслышали. — Я предлагаю убить Бату-хана.

Сказал — и замолчал. Нужно было дать время людям осмыслить сказанное. Половина собравшихся тут же перевели взгляды на молодого лучника, обладающего уникальным зрением — он многое видел даже в темноте, различал тени, слышал шаги за сотню шагов. Другие смотрели на меня — кто с одобрением, кто с сомнением, кто с откровенным ужасом.

Мне кажется, что взгляд князя был, с одной стороны, уважительным — он понимал необходимость такого шага, — а с другой же — он сочувствовал мне. Я знал наверняка, что Владимиру Юрьевичу, несмотря на его достаточно юные годы, приходилось во время обороны Москвы принимать очень сложные решения и посылать людей на верную смерть, чтобы только сдержать врага, даже без шансов победить.

— И я пойду! — сразу же вызвался Евпатий Коловрат, вскакивая с лавки.

Его меч звякнул о ножны, словно вторя словам.

— Боярин, отчего же ты, коли и я могу это сделать? — возразил Андрей Колыванович, хмуря брови. — Мои стрелы не хуже меча, а рука твёрдая!

— Я пойду, — раздался ещё один голос. Это был сотник Алексей Московский. — Терять мне нечего. Отомстить желаю за сожжённую Москву, за убитых родных… Отпустишь, княже?

Ну, у Алексея есть хотя бы его князь, который не позволил всё-таки сотнику идти в самоубийственную атаку. Владимир Юрьевич лишь покачал головой.

— Вы все будете нужны. Получится ли убить Батыя — а нет, война на этом не закончится. Распри меж ордынцами начнутся не сразу. И Лихун мне тоже нужен, но кто может с ним сравниться в том, что он увидит и в темноте, и сможет выстрелить издали и попасть? — с нажимом говорил я, обводя всех взглядом.

Все замолчали. Действительно, в последнее время на тренировках, как и во время боя многие заметили, что этот парень, несмотря на свои юные годы, по сути уникален.

Да, Лихуна нельзя было назвать самым метким лучником во всём нашем войске — если взять какую-то общедоступную дистанцию, с которой могут стрелять все. Однако этот молодой лучник умудрялся стрелять лучше всех на дальние расстояния.

Он попадал в мишени на сто пятьдесят, а то и двести метров — а это показатели очень серьёзные, не для каждого лука доступные, уж не говоря про способности самого лучника. Обычно на такое расстояние стреляют навесом, не прицеливаясь, надеясь лишь на удачу. А он бил точно, как будто видел цель сквозь тьму.

— Дозволь, воевода, за себя ответить? — сказал Лихун, гордо поднимаясь со скамьи.

Его голос звучал твёрдо, без дрожи. Дождался момента, когда может гордо заявить о себе.

Я кивнул головой. Действительно, сам за себя должен ответить: уже сотником назначен. Пусть не старшим, но свою сотню в более чем девять десятков бойцов он имеет, и воины его уважают. Хотя многие из них — бывшие новики. Потому и усиливать сотню нужно крепкими воинами.

— Я не скажу за то, что словно зверь чую людей, — начал он, слегка запнувшись. — Али что вижу и в темноте, и дальше каждого из вас. И знаю, где шатёр будет стоять хана. А китайский побратим со мной пойдёт, который служил Батыю и знает его в лицо, знает привычки, распорядок…

Наверное, впервые на него посмотрели с действительно уважением. Как на равного, а не какого-то, может быть, и мастеровитого, смелого, но всё же младшего воина. И, судя по всему, Лихун это почувствовал — его плечи распрямились, взгляд стал твёрже.

— Кто из вас, а кроме, может быть, боярина Коловрата и старшего сотника Андрея Колывановича, видел Бату-хана? А я видел. И знаю, где его ставка, как охраняется, какие посты… — продолжал он.

— Никто больше не оспаривает то, что идти на этот смертный бой повинен ты, — заключил я. — А нынче, сотник, ступай к своему десятку, по совести: кабы делу не навредить, убери оттуда всех молодых, тех, кто не дотягивает мастерством своим до нужного, и возьми иных лучших ратных людей, каких только сыщешь здесь. А иные тебе в том препятствий чинить не станут, — сказал я, рукой показывая на выход из терема.

Лихун коротко поклонился и, не теряя ни мгновения, направился к двери. Я видел, как расправились его плечи — юноша осознавал всю тяжесть возложенной на него миссии, но не дрогнул. Если сейчас не направить товарища в нужное русло, то он будет вместо работы только и кичиться своим подвигом, ещё не совершённым. А так — получил чёткие указания, пусть бы и занялся делом.

— Но это первое, что ты измыслил сделать, воевода, — установившееся молчание прервал атаман бродников Бронемир. — Что второе?

Сегодня свое утро Бронимир начинал хмурым, как туча, — видно, терзался мыслями о своих людях, о том, что часть людей Реки стали нашими врагами.

Но сейчас лицо его светилось, словно бы солнце в погожий день. А всё потому, что на двух кораблях, которые привели, казалось бы, предатели-бродники, случился бунт. И теперь эти бродники, войдя по узкому, не заминированному заострёнными кольями проходу, влились в ряды защитников крепости.

Так что мы потеряли в ходе первого боя более ста человек, но, если говорить нечеловеческим, безэмоциональным языком, вышли почти в ноль: даже на двух защитников стало больше.

— А второе, — то, что должно отвлечь внимание врага и прикрыть отряд сотника Лихуна, — продолжил я. — Мы подведём наши две пушки на Первую линию обороны, а также выведем три камнемёта и установим их так далеко, чтобы можно было добросить камни и огонь до тех монголов, которые стоят в лесу. Пушки ударят дробом, камнеметы сожгут врагов знатно — так, чтобы потом быстро отойти за стены крепости, не дав им опомниться.

— Одна твоя мысль опаснее другой, — усмехнулся Евпатий Коловрат, потирая подбородок. — Но мне по нраву такое. Как ты говорил, воевода? Удивим противника своего, сделаем то, чего от нас не ждут, — и только так добудем победу и славу себе!

Князь Владимир Юрьевич задумчиво посмотрел на меня, словно бы сканировал рентгеном — оценивал, взвешивал, прикидывал шансы. В его взгляде читалась не только поддержка, но и тревога за исход дела. Он знал, что ставка слишком высока.

— Обсудим, как такое сделать, — сказал я твёрдо. — Разберём каждый шаг. Пусть каждый сотник знает, где стоять, когда стрелять, когда отходить. Ни одной случайности не должно быть.

Военный Совет закончился через два часа. Время было позднее. Несмотря на то, что дни нынче были длинными, солнце клонилось к закату, бросая длинные тени через оконца терема. Но я не сразу пошёл спать, хотя и на сон у нас времени было мало: только шесть часов.

Прежде я обошёл укрепления — проверил караулы, убедился, что лучники на башнях, камнеметы готовы, а запасы стрел и камней сложены в удобных местах. Затем направился туда, где лежали наши раненые.