Денис Старый – Солдат Отечества 2 (страница 8)

Стоило расстоянию между ними сократиться, как Буян начинал тянуть повод, вытягивал шею и проявлял такое внимание к ее крупу, будто никакой войны вокруг вообще не существовало. Только любовь, такая вот конская. Но от этой любви мне было край как не по себе.

Конь дергался, а я старался вести его одной рукой, другой сжимая тряпицей рану. Ничего, казалось, что страшного. И я явно, может, где-то и надумал себе, но не был при смерти.

А вообще, я сначала раздражался поведением Буяна, потом даже развеселился. Жеребцу моему было года четыре, может, немного меньше, выучен он оказался прекрасно и, видимо, потому его и не кастрировали — оставили на племя.

Только теперь я начинал понимать обратную сторону такого решения. Если этот дурень станет ухлестывать за каждой встречной кобылой, которых при армии было едва ли не столько же, сколько меринов, кастрированных жеребцов, мне еще придется воевать не только с французами, но и с собственным конем.

Пока спасала выучка жеребца, да и предмет Буяновой страсти вскоре ушел вперед, после чего мой боевой товарищ наконец вспомнил, что на спине у него сидит человек и этот человек почему-то требует двигаться ровным шагом.

Обе телеги мы заранее перепрягли двойками. Где именно бойцы раздобыли вторую пару упряжи, я так и не выяснил, да и не собирался: сейчас это было одним из тех маленьких чудес, благодаря которым люди иногда остаются живы.

В обычных условиях каждая повозка спокойно прошла бы эту дорогу с одной лошадью, но сейчас они были перегружены раза в полтора. Даже несмотря на то, что основной обоз был нами отправлен прочь от Бобруйска за пару часов до начала боя и явно он ушел далеко. Помимо оружия, боеприпасов, скудного имущества и того немногого, что удалось унести после боя, в них лежали раненые.

Поэтому лошади шли тяжело, взмокшие бока ходили ходуном, на губах выступала пена, а возницы при малейшем подъеме спрыгивали и шли рядом, стараясь облегчить им работу хотя бы на несколько пудов.

О нормальном отдыхе или кормежке пока даже думать не приходилось. Мы останавливались лишь тогда, когда это становилось совершенно необходимо: подтянуть подпругу, проверить колесо, дать раненому воды, поправить повязку, сбегать в кусты. Пять минут — и снова вперед. Где-то позади оставались французы, и никто из нас не знал, насколько сильно мы от них оторвались.

Везли пятерых лежачих. Тяжелым оставался капитан Журавлевич. Он почти не приходил в сознание и за последние часы сделался каким-то пугающе тихим. Если в первые минуты после ранения стонал, пытался что-то говорить, несколько раз даже порывался подняться, то теперь лежал неподвижно, лишь временами тяжело втягивая воздух.

Лицо его побледнело настолько, что темные усы казались нарисованными углем, губы потрескались, на висках выступал холодный пот. Я уже несколько раз ловил себя на том, что подъезжаю к телеге только затем, чтобы посмотреть, поднимается ли его грудь, дышит ли.

Рядом лежал незнакомый мне старший унтер-офицер из линейной пехоты. Этому досталось в бок, пуля застряла, возможно, и повредила органы. И состояние его мне нравилось еще меньше: он был в сознании, но мучительно жаждал, просил воды почти каждые несколько минут и все время пытался повернуться на раненую сторону.

Аглая запрещала давать много, только смачивала губы и позволяла сделать несколько маленьких глотков. Все правильно делала. Тут мне даже нечего было добавить.

Унтер злился, ругался, однажды даже попытался оттолкнуть ее руку, но сил уже почти не осталось. После этого он затих, и вот это молчание почему-то напугало меня куда сильнее прежней брани.

Остальные трое были нашими. Емельян, которого Потапыч называл лучшим добытчиком во всем отряде, лежал с перевязанным плечом и грудью. По словам стариков, не попади он в солдаты, обязательно открыл бы собственную торговлю и через десять лет еще давал бы помещику деньги в долг.

Не знаю, насколько здесь было обычного солдатского преувеличения, но я почему-то очень хотел, чтобы Емельян выжил хотя бы ради возможности однажды проверить его сноровку. Сам я тоже способен к торговле и к тому, чтобы найти то, что другим не под силу.

Но мир не мой. Законы этого времени уже худо-бедно понимаю. Но тут же столько нюансов…

А мне напильники нужны, горелка или чем в этом времени можно расплавить серебро. Да много чего нужно, на что я готов даже поменять свои драгметаллы. Надеюсь только, что и обоз наш сохранился и ушел, и все то, что в обозе, тоже. А то при мне только золотые вещи, их мало, можно в подсумке носить даже в бою, чтобы не мешало.

Двое других тоже были из нашего сводного отряда, хотя не егеря. Один получил пулю в бедро, второй — глубокую штыковую рану в плечо и вдобавок был оглушен прикладом.

По отдельности, наверное, не самые страшные ранения, но после потери крови, нескольких часов тряски и без нормальной врачебной помощи даже такая рана могла убить человека. В моем прошлом антибиотики и хирургия приучили людей слишком легко относиться к словам «его только ранили». Здесь между ранением и смертью иногда стояли всего лишь чистая повязка, удача и способность организма пережить следующие несколько суток.

Но я очень рассчитывал, что скоро мы нагоним армию. Шли вдвое быстрее, чем пешком, должны нагонять. Хотя бы на каком биваке.

Хочешь насмешить Бога? Расскажи ему о своих планах! Или в этот раз пронесет?

От автора:

Глава 5

Между Бобруйском и Рогачевым.

16 июля 1812 года.

А живописные тут места. Лес мне нравится. Он такой разнообразный. Вот только что был березняк, настоящий, только березки. Сразу суровые дебри из елок, кустов. И… дубрава. Как кто специально высаживал лес в строгой геометрии.

Да, я даже успевал полюбоваться видами. Да что угодно, чтобы только на несколько секунд не обращать внимания на боль.

— Что там? — спросил я у Ефима, когда мы все же решили остановиться на час и покормить, пусть и травой, коней.

Во время одной из коротких остановок я отправил Ефима на высокую сосну. Тот ругался, цепляясь сапогами за сучья, однако забрался почти к самой верхушке и долго всматривался вдаль.

Даже немного позавидовал парню. Красиво там, наверное!

— Ничего не вижу, Платон Афанасьевич, — сообщил Ефим.

Эка! Снова уважение. Хоть от кого-то.

— Слезай, отправляемся дальше, — удовлетворенно сказал я.

— Как же тя угораздило-то, косатик мой, — в это же время причитала Аглая.

Она обрабатывала рану. Хотя тут нужно шить и вычищать ее основательно. Иначе нагноение будет точно. Там и Антонов жар, то есть заражение. И долгая, мучительная смерть. Такие перспективы не входят в мои планы.

Уже скоро мы снова отправились в путь. И даже показалось сперва, что и кони приободрились. Но показалось. Через час, когда на ходу мы стали перекусывать салом и сухарями, лошадки наши начали замедлять ритм. Но шли…

Аглая вместе с Ефимом ухитрялась ухаживать за ранеными даже на ходу. Когда телега шла по относительно ровному месту, сестрица забиралась внутрь, проверяла повязки, трогала лбы, поила тех, кому позволяла пить, поправляла под головами свернутые мундиры и одеяла.

На ухабах становилось хуже. Каждый удар колеса отдавался раненым во всем теле. Емельян стискивал зубы и только шипел, унтер-офицер начинал ругаться, а один из наших молодых после особенно глубокого ухаба закричал так, что возница остановил лошадей без всякой команды.

Оказалось, повязка на бедре снова пропиталась кровью. Аглая побледнела, но рук не потеряла: заставила Ефима придержать раненого, сама быстро добралась до раны, перетянула повязку и только после этого разрешила ехать дальше. На ее рукавах уже засохло столько чужой крови, что первоначального цвета ткани почти не было видно. А сарафан раскрасился в замысловатые узоры из крови на темно-синем.

Тихона я к настоящим раненым даже не причислял. Ему перевязали рану, крови он потерял немного, в седле держался сам и выглядел не настолько бледным, чтобы каждую минуту ожидать, когда свалится под копыта.

Правда, сидел уже без прежней удали, слегка перекосившись, и время от времени морщился, когда конь ступал слишком резко. Часа через три после начала перехода он поравнялся со мной и некоторое время ехал молча. Я видел, что хочет спросить, но не решается.

— Платон Афанасьевич, — наконец произнес он. — А с нашими когда свидимся? Уже пятый час идем, а все никак.

— Свидимся. Ты за это не беспокойся, — сказал я.

Сказал уверенно. Настолько уверенно, насколько мог. Только сам себе не поверил.

— Нам, может, и легче нынче, чем им. Река-то уходит на юг почти строго, — сказал я.

Один из путей отхода по реке действительно был самым безопасным, поэтому раненый Потапыч вместе с Захаром и остальными егерями воспользовались именно им. На воде они могли оторваться быстрее, особенно пока французы приходили в себя после боя.

Проблема заключалась в другом: Березина уходила в сторону от нужного нам направления. Если армия продолжала движение на восток, рано или поздно нашим пришлось бы бросить реку и снова выбираться к дорогам, ведущим в сторону Днепра. Где именно они решили это сделать, я не знал. Насколько далеко прошли по воде — тоже. Поэтому оставалось только гадать, встретимся ли мы через несколько часов, завтра или вообще больше никогда.