Денис Старый – Солдат Отечества 2 (страница 9)

Беспокоило и другое. Мы никак не догоняли обоз. По моим расчетам, он должен был опережать нас часа на два, не больше. Да, телеги медленнее всадников, но вынуждены держать темп шагающего человека. И не думаю, что шаги эти были быстрые и бодрые. А мы двигались повозками, еще и ускорялись.

Очередная сосна и осмотр пространства вокруг. Ничего.

Но, с другой же стороны, не видно опасности, но не увидели мы и спасения. Разум подсказывал десяток совершенно нормальных объяснений: обоз мог ускориться, свернуть, арьергард мог изменить маршрут, наконец, дорога впереди могла просто скрываться за складками местности.

Но после боя разум вообще работал странно. Адреналин уходил, и вместе с ним начинало трясти. Я вдруг замечал, что дрожат пальцы, что колени иногда мелко ходят сами по себе, а мозг с удивительным удовольствием рисует одну неприятность за другой.

Вот сейчас выяснится, что обоз перехватили. Потом появятся французы. Потом слетит колесо. Потом умрет капитан. Потом мы узнаем, что Потапыч не выбрался с реки. Наверное, именно так и выглядит страх, когда ему уже не нужно помогать тебе выживать и он получает возможность спокойно заняться душой.

Я отогнал эти мысли и подъехал к телеге.

— Как он, ангел ты наш? — спросил я Аглаю.

Она сидела на краю повозки, свесив ноги, и выглядела так, словно постарела за эти несколько часов лет на десять. Волосы выбились из-под платка и прилипли к вискам, под глазами появились темные круги. Сначала она даже не поняла, о ком речь, потом проследила за моим взглядом и нахмурилась.

— Ты, братец, про офицера спрашиваешь?

Спросила с таким укором, будто хотела добавить: а остальные тебе уже не люди? Мне стало стыдно. Мозг немедленно начал искать оправдания, и они даже находились.

Офицер в этой армии действительно был штучным материалом. При всем уважении к простому солдату, на чьих руках и крови добывалась любая победа, хорошего капитана невозможно было заменить первым встречным дворянином.

Его следовало учить годами: строевая служба, тактика, артиллерия, фортификация, управление людьми, наконец, простой опыт. В этой России не существовало системы, которая позволяла бы любому способному человеку получить образование и подняться настолько высоко, насколько позволяют способности.

Был дворянин — и был крестьянин или мещанин. Потерянного солдата государство заменит рекрутом из деревни. Потерянного опытного офицера так просто не заменишь.

Было и второе объяснение, куда более циничное, и я прекрасно понимал его даже тогда, когда старался самому себе не признавать. Вытащить из почти уничтоженного сводного полка раненого капитана, до конца оставшегося со своими людьми, — это почти то же самое, что вынести из разгрома полковое знамя.

Я помнил рассказы о войне 1812 года из своего времени, помнил истории о солдатах и унтер-офицерах, которых производили в офицеры за спасенные знамена, командиров или исключительную храбрость. Насколько каждая такая история соответствовала действительности, я теперь уже не был уверен.

Раньше история представлялась набором дат, фамилий и красивых эпизодов, теперь же я шел внутри нее и видел, сколько грязи, крови, случайности и безымянных смертей скрывается между строчками учебника. И чтобы вот так, чтобы командующий своей волей дал офицера, как в той истории со спасенным флагом? Не верю. Хочу, чтобы было так, но не верю.

Знаете ли, позитивную повестку сильно покоробил арест корнета Линара, что смердило несправедливостью. Так что не будем наивными, но работаем, не опускаем руки. Не для чина, а для получения больших возможностей для принятия решений, для изменения мира, делая его чуть более справедливым и менее трагичным для людей и для Империи.

Впрочем, на офицерский чин я уже почти не рассчитывал. Да и с чего? Мы до сих пор не получили даже рубля за то, что сделали в тылу неприятеля. Напротив, нас фактически превратили в штрафников и бросили прикрывать отход армии.

Возможно, штаб назовет это почетной задачей. Возможно, когда-нибудь в реляции появится несколько красивых строк о стойкости сводного полка. Только погибшим от этого легче не станет. Каждый из тех солдат, кто остался лежать на холмах возле Березины, был героем, имени которого история, скорее всего, вообще не сохранит. А меня всегда раздражал героизм, которого можно было избежать. Героизм должен иметь цену и результат. Его следует рассчитывать почти так же, как рассчитывают атаку: сколько людей погибнет, что их смерть даст остальным, можно ли добиться того же меньшей кровью. Иначе все эти высокие слова о безумстве храбрых превращаются в заунывную песню над могилами людей, которые могли бы через неделю или месяц проявить ту же храбрость в генеральном сражении с Наполеоном. Может быть, именно их батальона потом и не хватит, чтобы в нужный момент переломить французам хребет.

Я думал, а девушка, названная моя сестра, лихо соскочила с одной повозки, перебралась в другую, провела там какие-то манипуляции с руками раненого…

— Жив твой капитан, — наконец ответила Аглая, словно нарочно заставив меня дождаться. — Только плох.

— Насколько?

Она посмотрела на меня, потом на Журавлевича.

— Не лекарь я, Платоша. Кровь вроде удержали. Жар пока небольшой. Но не нравится он мне. Очень уж тихий стал.

Я хотел спросить еще что-то, когда сквозь стук колес, скрип осей и цокот наших лошадей пробился другой звук.

Копыта. Много. Сзади.

— Что такое? Только же обозревали окрестности, — пробурчал я.

Тут же развернулся в седле. Несколько секунд прислушивался, и сердце сразу забилось быстрее. Не один всадник и не два. Судя по гулу — несколько десятков. Двигались быстро.

— В укрытие! С тракта! Быстро! — приказывал я, указывая рукой на то ли дорогу, то ли просто удобный природный вход в лесную чащу.

Возницы даже не стали спрашивать. Аглая и Ефим тут же начали нахлестывать лошадей.

— Родная, ну будь благосклонна, Богом заклинаю, — била поводьями коней Аглая, но приговаривала ласково.

Вот уже и тот вход в лес, что я приметил.

Он был справа от дороги. Широкая просека, не то старая хозяйственная дорога, не то подъезд к какому-нибудь придорожному биваку. До войны по этому тракту наверняка кипела жизнь: обозы, купцы, почтовые кареты, крестьяне из соседних деревень. Теперь любая боковая дорога могла стать спасением и вывести на поляну. Телеги резко свернули, одна накренилась настолько, что раненые застонали. Ефим вскочил на подножку и удержал капитана, Аглая всем телом навалилась на другого. Всадники один за другим уходили за деревья.

Я понял, что полностью скрыться мы не успеем.

— Дальше! Телеги глубже! Не стойте!

Сам спешился возле первых деревьев, быстро завязал повод за сук, снял егерский укороченный штуцер, который поместил себе за спину. Пуля и порох там уже были. Почти заряжен. Еще на пороховую полку немного насыпать…

— Где патрон? — шарил я по патронной сумке, но находил там золотые кольца, серьги и две монеты.

Все же на меня сильно повлияла потеря крови. Да и эта боль заставляет о себе думать. Терпеть можно, но не думать о ней нельзя.

Не сразу вспомнил, что бумажные патроны у меня во втором подсумке.

Вдох… выдох… Взял себя в руки и постарался успокоиться. Руки уже не дрожали. Вот что удивительно: несколько минут назад меня трясло от воспоминаний, а стоило появиться конкретной опасности — все прошло. Мир снова стал простым. Вот дорога. Вот лес. Вот наши раненые. Вот приближающаяся конница. Если французы — придется стрелять.

Еще двое присели рядом.

— Платон, мы отвели телеги. Там поляна, даже стол стоит и навес из бревен сделан, по-людски для путников. Но дальше ходу нет, только лес, бурелом.

— Твою дивизию… — сказал я.

Получается, что сами и попали в ловушку? Растерянность накатила, как цунами, сложно было не потерять бдительность, не проявить панику. Иначе те, кто смотрит на меня, запаникуют вдвойне.

— Первого не бить, — тихо приказал я. — Пропустим голову. Офицера ищите. После моего выстрела — остальные. Может, и бить не будем, а пропустим.

Гул усиливался. Уже слышалось фырканье лошадей, бряцание металла, отдельные голоса. Пыль показалась раньше всадников. Я приложился щекой к прикладу и поймал просвет между деревьями. Сейчас. Еще немного.

На дорогу вылетел первый всадник. Пика. Шапка. Следом второй. Еще несколько.

Я несколько секунд смотрел, не веря глазам, а потом опустил штуцер.

— Фу ты, нелегкая… Черти станичные.

— Да чтобы их бесы забрали! — надрывным голосом, что вот-вот расплачется, сказала Аглая. И она тут, егоза. Раненых бросила.

Донцы. Хотелось, на самом деле, даже и пальнуть. Так, для острастки, чтобы честных людей не пугали на торговом тракте.

Облегчение оказалось таким сильным, что я вдруг широко улыбнулся и сплюнул себе под ноги. Полсотни казаков промчались по дороге быстро и удивительно стройно, совершенно не соответствуя расхожему представлению о станичниках, способных только лететь на неприятеля шумной толпой.

Шли по двое, дистанцию держали, оружие было под рукой. Передовые заметили нас почти сразу, да и чего уже было скрываться. Один повернул голову, другой что-то крикнул, третий поднял руку. Останавливаться они не стали — очевидно, имели собственную задачу и торопились. Уже проезжая мимо, один казак показал пальцами на моего Буяна и одобрительно поднял большой палец.