Денис Старый – Солдат Отечества 2 (страница 7)

Дикие, свирепые варвары, как нас и рисуют нынешние французские газеты, да и не нынешние, а завсегдашние, так рисовали. Вот пусть и прознают нашу, варварскую сущность. Рвать скотов, пришедших к нам! Рвать!

Фатализм тут же отступил, на смену пришел такой «приступ» патриотизма, что меня аж затрясло. Нет, я и нормальным тоже патриот страны и нынешней, и будущей, но это уже какое-то странное чувство, когда трясет. Адреналин так гуляет?

Хотелось рвануть вперед, показать всем им Кузькину мать. Но, по всей видимости, казачки и сами должны справиться. Правда, было видно, что французы колоннами стали уже выдвигаться, чтобы входить в город. Но те батальоны еще далековато, чтобы повлиять на судьбу пойманных на противоходе польских улан.

Кони казаков шли быстро, люди пригнулись к гривам, над головами мелькнули пики и сабли. Свист, крик, топот копыт, от которого дрожала земля.

— Тишь… ты чего? — сказал я, поглаживая шею Буяну.

Мой конь заволновался. Еще бы!

Поляки, нужно отдать им должное, не поспешили убежать, а попытались развернуться навстречу. Именно попытались. Они были хорошими кавалеристами, спорить с этим мог только человек, никогда не видевший польских улан в деле, но сейчас их поймали в момент, когда они уже набирали ход для атаки в другую сторону. Передние начали осаживать коней, задние продолжали напирать, строй на несколько мгновений смешался, а казакам этих мгновений хватило.

Удар получился страшный.

Лязг железа, конское ржание, крики людей слились в один грохот. Я, бывший всего в метрах в двухстах от этого действа, оцепенел. С каким азартом все же люди убивают себе подобных! Впрочем, а я сам?

Как кино… Я увидел, как казачья пика выбила улана из седла, другой поляк успел отбить удар саблей, но почти сразу получил второй с другой стороны. Несколько улан прорвались сквозь первую лаву и попытались уйти, однако за первой группой шла следующая. Казаки не стали останавливаться и устраивать красивый кавалерийский поединок. Они просто прокатились через поляков, ломая их строй и тут же разворачиваясь на тех, кто еще держался.

Французские вольтижёры поняли всё раньше своих союзников. Они рванули обратно к лесу, но вот здесь случилась та самая ошибка, которую иногда совершают даже опытные солдаты: вышли слишком далеко. Пока поляки собирались прикончить остатки русских, французы покинули деревья, чтобы поддержать их огнем, а теперь до спасительной опушки оказалось несколько сотен шагов. Казаки тоже это увидели. Кто-то махнул саблей, часть сотни словно сама собой отделилась от общей массы и понеслась прямо на пехоту.

Французы успели дать залп. Два казака вылетели из седел, один конь рухнул и покатился по земле вместе со всадником. Второго залпа им уже не дали. Вольтижёры бросились врассыпную, кто-то пытался встретить конницу штыком, несколько человек успели добежать до первых деревьев, но большинство оказалось на открытом поле. Я отвернулся. В моей помощи там уже точно не нуждались.

И словно бы уже никуда и не спешу. Мало того, несмотря на саднящую боль и головокружение, смотрю в сторону побитых вольтижеров. Хорошие у них нарезные карабины. Короткие, удобные…

— Платон!

Я повернул голову.

Ко мне несся казак, размахивая шапкой. Узнал его не сразу — то ли из-за крови, то ли от усталости глаза окончательно решили работать через раз. Потом разглядел знакомую рожу и почувствовал, как внутри что-то отпускает.

— Авсей⁈

— Живой, чертяка! А остальные где? Потапыч, этот… Ванька? — спросил он.

— По реке пошли, на лодках. Что с ними и как, не знаю, — ответил я.

— Даст Бог! — сказал Авсей и перекрестился.

Мимо проскакали пятеро казаков. Двое из них были мне знакомы, из того отряда, с кем мы пробирались через белорусские леса в расположение армии.

— Догоню, хлопцы. Быстро раздевайте французов, да айда… Еще какие бесы появятся тут, неча… — кричал вслед удаляющимся станичникам Авсей.

Казак осадил коня рядом так лихо, что Буян недовольно шарахнулся. Авсей оскалился во все зубы, быстро оглядел меня, задержал взгляд на окровавленном боку и покачал головой.

— Мы сами нынче по реке вниз пойдем, проверить нужно, нет ли каких засад от француза. А то корабли пойдут, чтобы не побили их, — сообщил мне важную информацию Авсей.

Для меня она не такая уж и важная, а вот для врага… Но я не стал одергивать его, отчитывать, что и мне нельзя было такое сообщать.

— Ты там посмотри, может, сыщешь побратимов моих, — сказал вместо упрека я.

— Они и мои побратимы. Коли сыщу, помогу. А ты скакал бы прочь. И вон… рана у тебя. А вообще с тебя, Платон, должок. Спас я тебя.

Я несколько секунд соображал, потом тоже усмехнулся.

— Ладно. При встрече сильно рожу бить не стану.

— Вот спасибо! — громоподобно, да так, что мне показалось, что Буян обзавидовался, заржал казак.

— А сперва вообще напою и накормлю. Потом уже бить буду.

Авсей заржал пуще прежнего. Было видно, что у него адреналиновый откат. Я тоже засмеялся и тут же пожалел: бок словно ножом полоснуло, пришлось согнуться над лукой седла. Казак мгновенно перестал улыбаться.

— Тебя крепко?

— Пустяки. Царапина, — отмахнулся я.

— По тебе кровь на сапог течет.

— Значит, сапог потом помою.

— Каждая царапина может быть на войне смертельная, — сказал он. — Дурак ты, Платон.

— Не первый ты сегодня это заметил.

Где-то впереди еще продолжалась короткая рубка, но исход уже не вызывал сомнений. Авсей оглянулся на своих, затем на дорогу, по которой ушли мои люди.

— Езжай за своими. Здесь без тебя управимся.

— Сам знаю, — ответил я и тронул Буяна. Потом вспомнил и обернулся:

— Авсей!

— Чего?

— А нам же трофеи положены? Ну, с тех, кого мы положили? По праву, — сказал я.

— Етить тебя в душу мать через коромысло! Ты чай сам не из казаков, так за добычу печешься? — усмехнулся Авсей, гарцуя на коне.

— По праву… За сбор две трети вам, треть нам за смерти, — сказал я, напоминая казаку правило, что было установлено еще во время нашего бродяжничества по лесам.

— Я жизнь тебе спас!

— За то спаси Христос, Авсей. Но кто его знает еще, может быть, я сам покрошил бы всех ляхов.

Казак покачал осуждающе головой и ударил коня плеткой, направляя сразу в галоп и догоняя своих побратимов.

Ударил и я своего жеребца по бокам, переходя на рысь. Каждый отправился по своим делам, словно встретились не посреди поля, усеянного убитыми, а случайно столкнулись на деревенской дороге. Авсей понесся к своим казакам, а я направил Буяна вслед за повозками. Только теперь, когда необходимость продавать собственную жизнь внезапно отпала, организм решил предъявить накопившийся счет.

Это была уже даже не усталость. Усталость предполагает, что у человека еще есть какие-то силы, просто он хочет отдохнуть. У меня же внутри словно выдернули пробку у ванны. Вот она была полна водой, с морской солью, расслабляющая или, напротив, бодрящая, особенно если вода прохладная. И тут все это блаженство стало утекать по трубам, в неизвестность.

Руки стали тяжелыми, поводья норовили выскользнуть из пальцев, перед глазами то прояснялось, то начинало темнеть. Бок горел, кровь продолжала течь, рубаха под мундиром давно промокла, и я уже понимал, что потерял ее куда больше, чем следовало.

Но Буян шел.

Сначала рысью, потом я заставил его прибавить. Конь тоже был измучен, тяжело дышал, однако дорогу словно понимал без меня. Через несколько минут впереди показалась первая телега, потом вторая. Я увидел Тихона, сидевшего рядом с возницей, Ефима, державшегося за борт, и светлое лицо Аглаи, которая первой заметила меня и вскочила так резко, что повозка качнулась.

Я поднял руку. Хотел показаться бодрым, но… Это было не в моих силах. Хотя радость от того, что все живы… Все ли?

— Из раненых кто преставился? — тут же спросил я озабоченно.

— Нет! — радостно, явно стараясь сдерживать себя, но не в силах подавить эйфорию, визгнула Аглая.

— Умницы… Вы такие важные жизни спасли, скорее всего, хотя на все воля Божия… Солдатские и офицерские жизни, — сказал я, немного сбавляя ход.

Какая же улыбка… Нет, даже не у Аглаи, которая взяла себя в руки и стоически приняла похвалу, мол, ничего необычного, только работа. А вот Ефим… Правду говорят, что хорошее слово и коту приятно. Кто говорит? Где говорят? Но похоже на истину.

— Как он? Что успели сделать? — спросил я, указывая на капитана Журавлевича, который вроде бы и лежал с открытыми, полными боли глазами, но только моргал, не говорил, не шевелился.

— Плох. Терпит боль много. Уже бы и покричал, если может. А так… и ума лишиться можно. Я перевязала, мазь наложила, что давеча от ран сделала и смешала с французской. Доедет. А так, как Бог даст, ну и лекари в лазарете, — ответила Аглая.

— Все, в путь. И не останавливаемся, — сказал я, хотя и так наше общение было во время движения.

Мы двигались почти без остановок, только для справления нужды, еще четыре часа. Первое время гнали лошадей так, словно французы уже показались за спиной, но вскоре пришлось сбросить скорость.

После всего, что произошло у Березины, меньше всего хотелось спастись от французских пуль, чтобы потом остаться посреди дороги с загнанными лошадьми и пятью лежачими ранеными на руках.

Впрочем, моему Буяну, похоже, все было нипочем. Ни пережитый бой, ни долгая скачка, ни мой вес на спине его особенно не заботили. Гораздо сильнее жеребца занимала кобыла, запряженная в переднюю телегу.