Денис Старый – Солдат Отечества 2 (страница 23)

— И каждому, кто участвовал и выжил, приказал выдать по пять рублей, — продолжил я, наблюдая, как один из егерей недоверчиво приоткрыл рот. — Кроме того, вашего покорного слугу произвели в старшие унтер-офицеры.

Потапыч некоторое время смотрел на меня, потом тяжело вздохнул и перекрестился.

— Слава Богу. А я уж испугался, что тебя в офицеры произвели. Совсем бы человека потеряли, — сказал крёстный, и вокруг снова раздался смех.

— Не дождётесь. Но завтра нам ещё людей выдадут, — сообщил я, решив добить его окончательно. — Несколько отставших пехотинцев и тех, кого подозревают в дезертирстве. Генерал велел мне их учить.

Улыбка с лица Потапыча медленно исчезла.

— Дезертиров? Тебе? Нам? — переспросил он, с подозрением глядя на меня, словно это я сам где-то раздобыл себе подобное пополнение.

— Пока только подозреваемых, — уточнил я. — Может, прекрасные люди. Душевные.

Потапыч посмотрел на остальных, затем на наши повозки и покачал головой.

— Чего? — спросил я, уже понимая, что сейчас последует.

— Ничего, — ответил крёстный, устраиваясь ближе к огню. — Просто нормальных тебе, похоже, уже не доверяют. И я не помогу. Хватит с меня уже наставничать. Вон, вас последними выучил. Будет с меня.

Он говорил, а другие только усмехались. Бурчит старик. Но он не сможет устоять и не влезть в процесс обучения новобранцев. Все это знали.

Я стоял среди СВОИХ, слушал знакомые голоса, видел живого крёстного, Аглаю, которая сердито отчитывала раненого за попытку самому размотать повязку, и впервые за несколько дней чувствовал, что внутри становится чуть спокойнее.

— Гуся и уток жарить будем? — спросил Ванька. — Уже сколько верст их тащим?

— Вот и займись! — отмахнулся Потапыч.

Ванька не расстроился. Он умел перепоручать…

— Ефимка! — позвал он парня, что так и был рядом с нашим отрядом. — Рад видеть тебя. По сему… гуся и уток хочешь испробовать?

— Да понял я, ныче займусь приготовлением, — сказал Ефим.

И был явно не расстроенным. Напротив, счастлив помогать. Это стремление угодить всем становится навязчивым.

Пятый егерский уходил всё дальше к Орше. Армия продолжала отступать. Французы были где-то позади, и война никуда не делась. Завтра предстояло разбираться с комиссариатскими чиновниками, продавать лишнее оружие, принимать неизвестных пехотинцев, выяснять судьбу корнета и пытаться сделать из случайно собранных людей хоть какое-то подобие нормальной команды.

Но всё это будет завтра. Сегодня вернулся Потапыч. Вернулись егеря, которых я уже почти заставил себя считать погибшими.

И на одну ночь мне этого было достаточно.

Следующие два дня мы продолжали идти вместе с арьергардом Второй армии, медленно приближаясь к Мстиславлю. Дорога раскисла, обозы растянулись, лошади выбивались из сил, люди ругались на грязь, ветер и начальство, но двигались.

Иногда впереди слышалась канонада, иногда по колоннам прокатывалась тревога, и тогда уставшие солдаты мгновенно менялись: секунду назад человек едва волочил ноги, а уже через миг подтягивал ремень, проверял кремень и всматривался в лес.

Ночами холодало. Мы спали урывками, сушили у костров портянки, латали одежду. Потапыч хромал сильнее, чем хотел показывать, Емельян берёг бок, а у меня самого временами покалывало там, где тело напоминало о недавних приключениях.

Хуже было другое — отступление въедалось в голову. Когда день за днём идёшь не туда, куда хочешь, а туда, куда тебя гонит война, очень легко начать думать, что так будет всегда.

Еще и награждение это… Пришел служащий, чтобы выдать деньги, начал возмущаться, что нас много, ушел… через пару часов пришли твое служащих, выдали деньги, причем не всем, а ровно двум третям бойцов. И ничего слушать не хотели.

Ни тебе построения и торжественного вручения награды, ни слов благодарности. Но хоть так.

О корнете сведений не было. Гауптвахта была далеко впереди. Но хоть Журавлевич пошел на поправку. По крайней мере, Франц-доктор уже не так уверенно говорит, что капитан непременно умрет. А тут еще и я опростоволосился.

— Да, не те харчи, к чему привыкли мы. А сало уже заканчивается, нужно бы сохранить, мало ли ещё какие голодные времена придут, — пробурчал я, ковыряя ложкой жидкую кашу и с неудовольствием разглядывая её содержимое.

Рядом сидел Потапыч, и, судя по тону, каким я говорил, да даже по лёгкой хрипотце, голос мой сейчас больше соответствовал старому фельдфебелю.

Немного охрип. Ещё и насморк. В принципе, связки я напрягал уже во время боя, а тут и погода изрядно испортилась: похолодало, ветер стал колючим и злым.

— А ты в сумку ему что-нибудь дал, интенданту этому? — спросил Потапыч, покосившись на меня поверх миски. — Вот он тебе и солонины отвесил меньше, и поди докажи. И крупа чахлая, перебирать надо, как бы не треть выбрасывать, чтобы не потравиться, — продолжил он, недовольно помешивая кашу ложкой.

И ничего с толком не ответишь. Да, так получилось, что именно я принял у интендантов по описи всё, что нам полагалось. Может, не сам лично генерал нас на довольствие поставил, но, по крайней мере, дал такое поручение своим офицерам.

Нужно было десять раз проверить товар, ну или продукты питания, которые нам полагались, а уже потом соглашаться или нет.

Хотя в своё оправдание можно было бы сказать, что я ожидал хоть каких-то бумаг. Чтобы с меня потребовали роспись — вот тогда я бы уже начал крутить носом и всё проверять.

А тут пришёл один… Не скажешь, что он вообще интендант, даже в мундире без знаков отличия. С ним солдатики принесли мешки, поставили и ушли.

Оказывается, нужно было перегородить дорогу и всеми силами, чуть ли не впившись зубами в рукав этого самого интенданта, вначале проверить всё, что он даёт, а уже потом его отпускать. А если он развернулся и ушёл, то теперь всё — уже ни до кого не достучишься и правды никакой не найдёшь.

Но в итоге оправдывайся или не оправдывайся, а всё едино получается, что наш особый отряд, который оказался оформлен аж при генеральском штабе, довольствие получил, но никакого удовольствия от него не заимел, в чём моя вина несомненно есть.

Привык в будущей жизни к различным документам, к тому, что каждый наш вздох и взгляд может нормироваться и быть положен на бумагу под роспись, ещё и с печатью.

Может, и здесь в армии что-то похожее есть. Однако при переходах, как я понимаю, интенданты имеют своё понимание порядка. Насколько же был прав Александр Васильевич Суворов, которому приписывают слова, что каждого интенданта после определённого срока службы можно без стеснения и даже не спрашивая, как зовут, вешать на ближайшем дереве — и будет за что.

А может, меня смутил тот щуплый. Но не могут интенданты быть такими худыми. Или могут?

Я ел почти пустую кашу, в которой от мяса остался, наверное, только слабо уловимый запах, да и тот намекал, что мясо было не первой свежести.

— Ты бы сходил, что ли, к генералу да спросил у него, раз тебя принимает аж сам Раевский, что да как. Да и как там с нашим Карлой дела, — сказал Ванька-Балагур, доев свою порцию и выскребая ложкой остатки каши со дна миски.

Правда была в том, что Гурам в последнее время, после того как побратимы вернулись в расположение армии, был сам не свой. Изрядно погрустнел.

— Раз генерал сказал, что попробует разобраться в этом деле, значит, так оно и будет, — недобро пробурчал я, слишком резко воткнув ложку в кашу.

А кому понравятся такие нападки, да ещё и усиленные чувством вины? Или кому понравится быть обманутым?

Нет, я ещё найду возможность и способ этого интенданта прижучить, истребовать с него всё, что нам полагается, и даже больше.

— В следующий раз пускай харчи принимает Емельян, — заключил Крёстный, после чего Емельян посмотрел на меня и пожал плечами: мол, не обессудь.

Да, он уже вернулся из лазарета. Сказать, что был полностью здоров, нельзя. Но Потапыч вон даже медика только один раз навестил, и то по исключительному знакомству — Аглая привела.

Мол, стыдно им в телегах валяться, когда там много раненых и тяжёлых болезных.

Между прочим, с этим я частично согласен. Пусть такого понятия, как вирус, в данном времени нет, но сами вирусы никто не отменял. И в лазарет в последнее время хлынули в немалом количестве люди с явными признаками гриппа. Были уже и смертельные случаи.

— Браты, мы не можем вот так идти в хвосте армии, — сказал Захар, отставляя пустую миску. — Не пришей кобыле хвост, ненужные никому. В полк нам надо идти. Где там наш родной Пятый егерский? — продолжил он, принимаясь расчёсывать свои роскошные усы частым гребнем.

Усач уже успел умять кашу и сейчас внимательно расчёсывал усы, выискивая частым гребнем вшей или гнид.

Эта напасть добралась и до нас. Но если все остальные постриглись и даже побрили головы наголо — в том числе и я сейчас блистал лысиной, — то Усач от своих усов отказался избавляться наотрез. Ну а насекомым же нужно где-то жить — вот в усах они, видимо, и обитали.

— К Мстиславлю идти надо или хотя бы к Орше, — сказал я, потерев ладонью лысую голову. — Если раньше мы были вообще никому не нужны, то теперь приписаны к штабу, — продолжил я, оглядывая сидевших у костра братушек.

— Это да. Но ничего не выйдет. Мы на службе, и вольница наша закончилась. Уйдём — так ещё и в дезертиры спишут, — задумчиво ответил Потапыч, медленно растирая больную ногу.