Денис Старый – Солдат Отечества 2 (страница 22)

Неплохой улов для одного ночного визита. Но и не фееричный триумф. За спасенного офицера могли бы и офицера мне дать. Подвиг же. Но нечего расстраиваться, уже то хлеб, что не хуже стало.

Обратно я шёл уже без сопровождающего. Штаб по-прежнему не спал: между шатрами двигались тёмные фигуры, посыльные придерживали за поводья уставших лошадей, из-под пологов пробивался свет. Однако стоило отойти дальше, и ночная армия снова превращалась в огромное спящее существо. Тлели костры, возле оружейных козел прохаживались часовые, на земле и охапках сена вповалку лежали солдаты. Кто-то храпел так, словно пытался перекричать артиллерийскую канонаду, кто-то кашлял во сне, а один человек даже не проснулся, когда я едва не наступил ему на ноги.

Усталость вернулась разом. Пока стоял перед Раевским, организм ещё изображал из себя исправного русского военнослужащего. Теперь же бок снова заныл, ноги налились тяжестью, а мысли путались. Больше всего не давало покоя известие о Пятом егерском. Где-то впереди, уже ближе к Орше, уходили люди, к которым я успел привязаться. А я оставался здесь, возле арьергарда, со своим маленьким обозом и всё разраставшимся хозяйством.

До наших повозок оставалось ещё несколько сотен шагов, когда я понял, что там что-то не так.

Слишком светло.

Возле телег горело сразу несколько костров, хотя я точно помнил, что перед уходом люди укладывались спать. Теперь же оттуда доносились голоса, кто-то громко засмеялся, другой человек ответил ему, и сразу заговорили ещё несколько.

Первой мыслью были комиссариатские.

Если эти хомяки решили явиться ночью, то зря я так хорошо разговаривал с генералом и так плохо — с ними.

Я ускорил шаг.

И вдруг услышал голос.

— Да не было там никакого сома, мать твою! Коряга меня по ноге шарахнула! — громко возмущался кто-то возле костра, и от одного этого хриплого голоса я остановился посреди дороги.

Свои!

От авторов:

Глава 12

Довская дорога.

18–21 июля 1812 года.

Несколько мгновений я просто стоял, боясь поверить собственным ушам, а потом почти побежал. Потом, когда увидел вновь некоторое время стоял, не сразу доверившись и собственным глазам. Мало ли, ночь, туман… усталость и привиделось.

Еще и бок отозвался болью, но сейчас мне было плевать на нее.

Между телегами толпились люди. Аглая выскочила к ним прямо в длинной рубахе, только накинув поверх одеяло, и теперь хлопотала возле лежавшего на сене раненого. У костра сидели грязные, оборванные, осунувшиеся егеря. Не все. Это я понял сразу. Но много.

А посреди них сидел Потапыч.

Грязный так, словно лично измерял глубину каждой канавы от Бобруйска до Рогачёва. Мундир разорван на плече, на лбу свежая ссадина, борода слиплась от воды и грязи. Один сапог заметно отличался от второго. Но он был жив.

Крёстный увидел меня, медленно поднялся и несколько мгновений тоже молчал.

— Ну чего застыл? Не признал? — спросил Потапыч, пытаясь усмехнуться, хотя голос у него предательски дрогнул.

Я подошёл и молча обнял его. Стиснул так, что он охнул, но почти сразу сам ударил меня ладонью по спине.

Крёстный охнул, хлопнул меня по спине и только тогда засмеялся.

— Полегче, ирод, я и без тебя едва целый, — проворчал Потапыч, отстраняясь и внимательно меня разглядывая.

— Я думал, ты погиб, — сказал я, чувствуя, как горло вдруг перехватило.

— А я думал, ты погиб. Выходит, оба дураки, — ответил крёстный и быстро провёл ладонью по глазам, будто туда попал дым.

Следом я обнял Захара, Ваньку-Балагура, осторожнее — Емельяна, который всё ещё был бледен и слаб. Его так, за компанию. Вернулся с лазарета, выжил и быстро приходил в себя. Чего бы не обнять

Наверное, выглядел я ребёнком, потерявшимся на ярмарке и наконец нашедшим родных, но плевать. За последние дни слишком многие исчезали внезапно, чтобы стесняться радости оттого, что эти живы, стоят рядом и матерятся знакомыми голосами. Ванька отстранился, оглядел меня и попытался пошутить, что ещё немного — и я начну их целовать, однако глаза у него подозрительно блестели. Потапыч ничего не сказал, лишь задержал ладонь у меня на плече на лишнюю секунду, а потом велел садиться к огню, пока кашу без меня не сожрали. Так всё и вернулось на место.

Я оглядел остальных. Людей было чуть больше двух десятков, несколько раненых. Один лежал с перевязанным плечом, другой сидел, вытянув перед собой босую ногу, которой уже занималась Аглая. Среди вернувшихся оказался и немолодой фельдфебель с густыми усами; тот тяжело опирался на подобранную где-то палку и заметно хромал на правую ногу.

Не наш. Да тут шестеро были не наши. Как и раньше, мы собирали людей под свое крыло.

— Ну… будет тут сырость разводить! — сказал Потапыч.

А ведь сырость была от сгущающегося тумана и от самого старика, глаза которого наполнились влагой. И он явно этого стеснялся, отворачивался, пряча эмоцию. Вот только он уже был окружен людьми в зеленых мундирах, и не только в них, но уже ставшими по духу егерями.

Потапыч прокрутился… Остановился и уже не стал скрывать слезы. Да и не только он… В этом мире, времени, не так чтобы слабостью считаются слезы. Люди редко сдерживают внутри себя эмоции.

Но скоро, не прошло и получаса, как мы почти закончили фонтанировать проявлениями чувств и расселись у центрального костра. Внутри, у самого огня были старшие егеря, не важно, в каких чинах. Но это наш костяк.

Дальше располагались те бойцы, кто пристал к нам еще во время выхода к армии, первого. Ну и дальше те стояли, а не сидели, те, кто пришел с Потапычем и другими. Ну и соседи пожаловали.

Мы были в неплохих отношениях с полком арьергарда, который занимался дежурством в самом хвосте. Нет, не с офицерами. Они хоть сильно носами и не крутили, но давали понять, что стену субординации и сословности ломать не позволят.

А вот солдаты и унтер-офицеры вполне шли на контакт и мы даже в какой-то степени сдружились.

Сейчас, захотел бы враг пробраться в расположение русской армии, минуя пикет, сделали бы это без проблем. Пикета, считай, что и нет. Он за нашим центральным костром собрался и жаждет «сказок на ночь». А ничем иным рассказы о приключениях егерей не могут быть. Иначе, если не было сложностей, то почему так долго они выбирались и нагоняли армию.

— Как выбрались? — спросил я, усаживаясь возле Потапыча и переводя взгляд с одного знакомого лица на другое.

— Чудом, если коротко, — ответил крёстный и протянул исцарапанные руки к огню. — Когда ушли, французы ещё сильнее прижали. Вольтижеры их были у реки. Так что пострелять еще пришлось. И под огнем уходили. Лодок нашли три. В одну народу набилось столько, что чуть сразу не потопили. Вторая текла, третью пуля в борт достала. Потом ещё на мель сели.

— И что сделали? — спросил я, уже примерно представляя ответ.

— В воду полезли, что ещё, — пояснил Потапыч и поморщился, словно холод Днепра до сих пор сидел у него в костях. — Где по пояс, где по грудь. Лодки руками сталкивали. Течением нас раскидало. Одного унесло, двоих потеряли из виду. На другом берегу собирались уже в камышах.

Один из егерей, сидевший напротив, невесело усмехнулся и показал на ноги крёстного.

— Потапыч ещё сапог утопил. Теперь мой носит, — пожаловался егерь, но по его лицу было видно, что настоящей обиды нет.

— Не твой, а временно реквизированный для нужд армии, — важно поправил его Потапыч и пошевелил ногой в явно тесном сапоге. — Второй мой французам оставил. Пусть знают русскую щедрость.

Люди засмеялись, и от этого смеха мне вдруг стало легче. Потом Потапыч продолжил уже серьёзнее: на западном берегу они сразу ушли от реки, потому что рядом появились французские разъезды.

Днём они прятались в лесу и оврагах, ночью двигались на восток. Еды почти не было. Только на вторые сутки наткнулись на несколько дворов, где женщины дали хлеба и молока. Потом едва не столкнулись с казачьим разъездом, который сначала принял их за французских мародёров.

— И как доказали, что свои? — спросил я, глядя на Потапыча.

— Матом, — совершенно серьёзно ответил крёстный. — Наш Федька так казака обложил, когда тот карабин поднял, что сразу всем понятно стало: русский человек.

Вокруг опять рассмеялись. Даже хромой фельдфебель усмехнулся в усы, а Аглая, продолжая перевязывать раненого, покачала головой.

— Казаки и сказали, куда армия ушла, — продолжил Потапыч. — Потом уже по дорогам пробирались. Людей по пути ещё собирали. Фельдфебеля вот нашли. Он от своих отстал после ранения, но идти может. Ещё двоих пехотных подобрали, одного потом его часть забрала.

Я посмотрел на лица вокруг костра. Измученные, грязные, заросшие, но живые. Не все вернулись, и Потапыч сразу предупредил, что точного числа погибших не знает. Кого-то видели убитым, кто-то просто исчез во время переправы и отхода. Значит, надежда ещё оставалась.

— Никого, кого своими глазами мёртвым не видел, пока хоронить не стану, — упрямо сказал Потапыч и посмотрел на меня. — Мы же добрались. Может, и другие выйдут.

— Значит, будем ждать и спрашивать у разъездов, — согласился я, после чего вспомнил о разговоре в генеральском шатре. — А у меня для вас тоже новости есть. Раевский про наш бой знает. Сказал, что действиями доволен.

Лица сразу стали серьёзнее. Даже те, кто до этого переговаривался между собой, притихли.