Денис Старый – Солдат Отечества 2 (страница 24)

Сидели молча, уставшие, причём скорее не физически, сколько морально. Сами переходы давались нам вполне сносно. Мы плелись в самом хвосте арьергарда Второй армии. Часть вещей ехала на телеге, кто-то был верхом, а кто-то садился на край повозки и таким образом сильно сберегал ноги, уповая на выносливость коней.

Зато благодаря этому сбережению сил хватало энергии на тренировки. Все, кроме Потапыча и пока ещё Емельяна, у которого имелась веская причина в виде последствий ранения, бегали, прыгали и отрабатывали различные удары.

На нас смотрели, как на умалишенных. А я понимал, что с каждым днем мой отряд становится сильнее. А может, так и вовсе постепенно меняет военную специализацию. Такой вот отряд получается, который может работать в отрыве от других воинских частей.

Партизанский? Еще бы подтянуть навыки верховой езды и выживаемости, устройстве быта, — сильнейший отряд был бы. Может еще переиграем? И пошалим на французских коммуникациях в будущем?

От автора:

Приключения лётчика Лёхи Хренова! Пилот, авантюрист и магнит для неприятностей. Воздушные бои, любовь, война, друзья и опасности на каждом шагу.

Глава 13

Довская дорога.

21 июля 1812 года.

Старые друзья… Такое складывалось ощущение от каждой нашей посиделки комсоставом. Такие друзья, у которых за годы общения было всякое: и яркое, доброе, и, что неизбежно, особенно если характеры яркие, противоречия. Так что дружба нерушима, но то и дело друг друга можно поддеть.

И самые «поддевщики» для меня — Усач и Потапыч.

— Нет, Платон, ты всё же скажи… — начал усатый Захар, но договорить ему не дали.

— Не Платон, а старший унтер-офицер! — перебил его Потапыч, подняв палец и явно передразнивая меня. — Видали, как к нему наш молодняк относится? Платоном Афанасьевичем кличут, порой господином прозывают. Вот так, среди нас вырос начальник, — продолжил Крёстный, внимательно наблюдая за моей реакцией.

Я опять промолчал. И, наверное, этим уже вызвал не только недоумение, но и опасения за моё состояние со стороны Крёстного. Обычно на подобные его замечания я отвечал куда как более бойко, не оставался в долгу и щеголял красноречием.

А ведь и правда накатила какая-то апатия… Во всей армии настроение было удручающее. Если сперва я этой психологической болезнью ни от кого не заражался, то сейчас сам становился носителем вируса отчаяния.

Отступаем, отступаем… То и дело звучат тревоги. Иногда показываются разъезды польских улан. Подскачут, подразнят, зады свои, курвы этакие, покажут — и давай наутёк. Можно, конечно, к голым польским задницам относиться как к тонкому проявлению истинной цивилизованности, чего нам, «варварам», никогда не понять. Но вот как-то так…

— Дозволь! — неизменно в таких ситуациях звучало и не только от меня.

— Пикет просил не лезть, — неизменно отвечал Потапыч, не разрешая пострелять в уланов.

Все со вздохом разочарования только смотрели на зады польские, уже скоро даже не обсуждая курв.

Правда, в последние дни что-то их не было видно. Наверное, всё же не такие они беспечные и, прежде чем снова подходить и показывать нам свои задницы, разведали, что неподалёку дежурит целая казачья сотня как раз для того, чтобы подловить таких шутников.

Апатия…

Я сидел и разбирал трофейные штуцеры, собирал их, меняя замки или ложа, составляя, как конструктор, хорошее оружие, упраздняя нелучшее. С нас требовали продать, а как рассчитывали интенданты, так и просто отдать оружие. Отдадим… Ложа треснутые, стволы со сбитыми нарезами. И вовсе… я, конечно, патриот, но предложил перейти на французские штуцеры.

Во-первых, они у побитых нами вольтижеров были чуть ли не новёхонькие. Во-вторых, удобные, заразы. Ну и французы унифицировали своё нарезное оружие. Замки одинаковые, подходят друг к другу. Да всё у них одинаковое.

И для моей задумки, которую пока что нет возможности из-за отсутствия хоть каких-то инструментов начать воплощать в жизнь, такой подход более чем полезен.

— Снова разбираешь штуцеры? — спросил Потапыч.

Он переминался с ноги на ногу, что-то, наверное, важное сказать хотел.

— Ты чего? — спросил я, заканчивая заворачивать в тряпку очередной французский замок к штуцеру.

— Да там…

— Платон! Платон! Господин Потапыч! — закричал Ефим, и его суматошный голос разорвал возникшую возле костра тишину.

Мы с Потапычем были чуть в стороне, остальные старшие егеря, которые питались возле центрального костра, тяжело вздохнули и скривили рожи. Коллективный вздох уступал по громкости и эмоциям, наверное, только громогласному «ура» в атаке.

Такой у нас уже стала привычная реакция на появление парня.

Наверное, в каждой компании нужно заиметь такого мальчика для битья, против которого все будут дружить. Но это не особо со зла.

Ефим пытался выслужиться и явно в этом перебарщивал. Вплоть до того, что был согласен стирать наши портки, лишь бы оставаться рядом.

— Кто ему скажет, чтобы он уже отстал от нас да пошёл по своим делам во все четыре стороны? — спросил Захар, недовольно покосившись в сторону приближающегося парня.

— Старается парень… С такой у нас кормёжкой скоро сами худеть начнём, не то что его подкармливать, — ответил Потапыч, провожая Ефима взглядом.

Что-то он не в себе, Крёстный. Злости по отношению к Ефиму не выказывал раньше, куском хлеба и ложкой каши не попрекал.

— Несправедливо вы к хлопцу. Он раненых с поля боя вытягивал, старается помочь нам. Если надо, так я ему и свою долю харчей отдам, — сказал я и, наверное, даже зло посмотрел на присутствующих братушек.

— А не ты ли сам, Платон, отослал его, чтобы он залез на самую высокую сосну и смотрел по сторонам, выискивая французов? Да чтобы под ногами не болтался. Нашёл хлопцу занятие дурное? — вполне резонно спросил Захар, подняв бровь.

— Там это… Я на сосну залез, ну, как вы повелели, чтобы глядеть во все стороны… Так там это… — начал Ефим, согнувшись и пытаясь отдышаться после бега.

— Ну чего заладил? С толком говори! — приказал я запыхавшемуся Ефиму, видя, что парень от волнения никак не может связать слова.

— В лесу… Я с сосны видел… Так вот там, в лесу… французы, — наконец выдавил Ефим, ткнув рукой в сторону деревьев.

Несколько мгновений мы просто смотрели на него. Ефим стоял перед нами красный, взмокший, тяжело хватал воздух открытым ртом и никак не мог отдышаться после бега. Волосы прилипли ко лбу, на щеке тянулась свежая царапина, а рубаха на плече была измазана смолой — видать, пока слезал с сосны, приложился о ствол и ещё веткой получил.

Апатия сразу не прошла. На парня все, и я тем грешил, смотрели как на ребёнка, который прибежал рассказать родителям, что девочка в песочнице мышку дохлую нашла и сильно визжала по случаю.

Так и читалось: «Ну и что ещё? Чем ты решил в этот раз обратить на себя внимание?»

— Да я ж не придумал… Монах там, он шёл в лес… В версте рассмотрел коней и французов… Они ждали, — продолжал, явно обижаясь, говорить Ефим.

— Французы… монах… — говорил я.

Что-то складывалось в голове, да всё сложить в единую картину не выходило. Вот только я стал серьёзно относиться к словам Ефима.

— А что, если всё взаправду? Сидим тут… размышляем. А может, ещё по пять рублёв получим за поимку шпиона. Ну не могут французы без шпионов. Вот он… — сказал я, а потом уставился на Ефима. — Но коли ты что выдумал или не так это… и монах тот лопухи побольше в лесу ищет, дабы… ну, понятно… То более и не подходишь к кострам.

На некоторое время Ефим задумался.

— Нет, всё так! — решительно сказал он.

Я посмотрел на товарищей.

— Ну и чего тогда сидим? — спросил я.

Теперь всё сказанное, особенно после того, как я поверил и поставил условие Ефиму, зазвучало достаточно серьёзно, чтобы у костра сразу перестали ухмыляться, но недостаточно убедительно, чтобы мы всей компанией сорвались с места и побежали в лес только потому, что вчерашний крепостной что-то разглядел с дерева.

Захар перестал вычёсывать усы и медленно опустил гребень, Ванька-Балагур поставил миску на землю, а Потапыч выпрямился и прищурился, разглядывая Ефима так, словно хотел понять, не решил ли парень привлечь к себе внимание способом пооригинальнее прежних.

— Так, — произнёс я, подняв ладонь, прежде чем остальные начали забрасывать Ефима вопросами. — Не тараторь. Вдохнул. Выдохнул. Ещё раз. Теперь рассказывай с самого начала. Где видел?

— Там, Платон Афанасьевич, — Ефим шумно втянул воздух, сглотнул и снова махнул рукой в сторону леса. — За овражком ежели, потом березнячок пройти, а за ним сосны большие. Я на самую высокую полез, как вы велели. Сначала лагерь смотрел, потом дорогу, потом туда… Там полянка есть, малая совсем. С дороги её не видать. А на ней люди.

— Людей в лесу нынче хватает, — заметил Ванька, подбирая с земли шапку и отряхивая её ладонью. Улыбаться он уже перестал, хотя в голосе ещё оставалась привычная насмешка. — Может, наши по нужде отошли, а ты уже самого Бонапарта за портки поймал.

— Не наши! — неожиданно огрызнулся Ефим, но тут же осёкся и виновато посмотрел на нас. — Простите… Только не наши они. Разве ж я не определю по мундирам? Да и кто с конями тропками ходить в лесу будет?

— Без проводников? — усомнился Усач.

— А может, и был проводник. Довёл куда… Да и могут быть литвины, ляхи, которые знают эти места. Сколько тут повыгоняли по «разбору шляхты»? — Потапыч уже верил Ефиму.