Денис Старый – Солдат Отечества 2 (страница 18)

Поэтому я специально предупредил Аглаю: никаких самостоятельных опытов на тяжёлых переломах. Пусть Франц сначала думает сам. Он врач. Я лишь человек, который знает, что такой способ в принципе существует.

— Вот и хорошо, — сказал я, устраиваясь поудобнее на сене. — Давай спать. Завтра ещё неизвестно сколько топать.

Аглая послушно улеглась рядом, подтянула одеяло к подбородку и через несколько минут засопела. А вот у меня сон, несмотря на усталость, не шёл. Стоило закрыть глаза, как мысли возвращались туда, где сейчас могли находиться мой крёстный и остальные егеря, уходившие от французов на лодках по реке.

Казаки рассказывали, что ниже по течению видели у одного из берегов брошенные лодки и множество следов. По их прикидкам — человек двадцать, может, чуть больше. Пока это была единственная весть. Никаких имён, никаких подтверждений, что среди спасшихся находился Потапыч. Но я цеплялся даже за неё. Двадцать следов означали двадцать человек, которые, возможно, выбрались. А пока не доказано обратное, мой крёстный был среди них.

Я уже начал проваливаться в сон, когда откуда-то из темноты донёсся требовательный мужской голос:

— Младший унтер-офицер… как там тебя? Пойди, братец, сюда!

Говорил человек так, как умеют говорить офицеры, привыкшие, что после первых двух слов солдат уже бежит исполнять приказ. Я открыл глаза.

По мою душу пришли. И что это? Вновь проблемы или хоть какая справедливость пробивается через туман?

От авторов:

Ноябрь 1853 год. Война с Европой начинается. Будущее отныне в руках нашего современника, ставшего генерал-адмиралом русского флота.

Глава 10

Рогачев.

19 июля 1812 года.

— Кого черти принесли? — пробормотала уже почти спящая Аглая и забавно приоткрыла только один глаз.

Причём посмотрела она не на меня, а куда-то вверх, на яркие звёзды.

Небо здесь вообще было другим. Или, скорее, таким, каким оно всегда являлось до того, как человечество решило подсветить каждый город, дорогу, рекламный щит и магазин. Звёзды висели настолько отчётливые и яркие, что казалось, будто какой-то небесный художник специально прошёлся по ним белой краской. Даже Млечный Путь был не бледным намёком, а широкой светлой полосой.

Я стал приподниматься. Лениво, неспеша. Все же сонным был, почти уснул, или даже успел окунуться в царство Морфея, но был оттуда за волосы выдернут.

Тоже посмотрел на звезды.

Красивых вещей в этом времени вообще оказалось не так уж много. Зато те, что имелись, были настоящими. Люди рядом. Аглая, которая даже растрёпанная и сонная заставила бы любого художника хвататься за кисть. Леса, где можно час идти и не найти под ногами ни пластиковой бутылки, ни консервной банки, ни обрывка полиэтилена. Чистые реки. Огромное небо.

И всё это великолепие замечательно сочеталось с грязью, вшами, отсутствием канализации и перспективой получить пулю из французского мушкета.

Вселенная вообще обладала своеобразным чувством юмора.

Я приподнялся на телеге и сразу почувствовал, что наше условное ложе на колёсах было далеко не лучшим изобретением человечества. Сено немного спасало, одеяла тоже, но стоило пролежать неподвижно несколько часов — утром спина обязательно напомнит, что до ортопедических матрасов ещё лет двести.

— Господин офицер, — обратился я в темноту, не различая знаков различия подошедшего человека. — Возможно, вы ищете меня. Младший унтер-офицер Белавин. К вашим услугам и чем могу быть полезным?

— Эко ты слова плетёшь, братец, будто кружево, — удивился приближавшийся офицер. — Не из разжалованных часом?

Теперь в свете ближайшего костра я разглядел капитанский мундир.

— Никак нет, ваше благородие, — ответил я, спрыгивая с телеги и одёргивая одежду. — Но грамоте обучен и политесы знаю.

Капитан посмотрел на меня внимательнее.

— Ну-ну… собирайся братец. И политесы свои прибереги… надо же уже и солдаты политесы…

Вот уже как. За мной присылают целого капитана.

И я очень надеялся, что это результат того, о чем рассказывала Аглая. Что записали показания, или доклад, Журавлевича и теперь… Не буду надеется заранее на лучшее.

Наш небольшой обоз расположился в стороне от основной массы войск, ближе к одному из первых пикетов на западном направлении. Именно это место я выбрал сознательно. Уходить глубже в арьергард, а уж тем более стремиться к центру походного порядка или авангарду пока считал небезопасным. Здесь хотя бы наше имущество постоянно находилось перед глазами.

Интендантов я прогнал. Сегодня. Завтра могли прийти другие.

Желающих положить глаз на семь повозок, лошадей и наше добро в армии нашлось бы достаточно, особенно если учесть, что защищать всё это сейчас было почти некому. Сам я ещё оставался слаб. Бок терпимо, но постоянно ныл, а о нормальной утренней разминке приходилось только мечтать. Вот вернутся Потапыч и остальные — тогда можно будет держаться всем обществом и объяснять любому желающему, что наше имущество уже имеет хозяев.

Капитан тем временем придирчиво осмотрел меня с головы до ног.

— А ну приведи себя в порядок, — потребовал он, поморщившись. — Или ты перед генералом таким потрёпанным явишься?

— Перед каким генералом? — спросил я и сразу выпрямился.

— Перед господином Раевским.

Сон исчез. Ничего себе! Вот это поворот.

Постричься бы мне действительно не мешало. На голове уже образовалась такая грива, что волосы начинали мешать даже в бою. Передние пряди я однажды просто отрезал ножом, потому что они лезли в глаза при прицеливании, но дальше мой единоличный салон красоты развиваться не стал. Получилось примерно так, словно пьяный цирюльник начал работу, был внезапно мобилизован и больше не вернулся.

Бриться тоже нагло не хотелось. Цирюльники при армии имелись, но обслуживали главным образом господ офицеров, а отдавать деньги только ради того, чтобы завтра снова зарасти щетиной, мне казалось расточительством.

— Могу ли я, ваше благородие, полюбопытствовать, в чём причина столь поспешного вызова к генералу? — спросил я нарочито выверенно, одновременно стряхивая с тёмно-зелёного мундира прилипшие соломинки.

Капитан снова покосился на меня. Именно этого я и добивался.

В этом мире речь значила куда больше, чем мне когда-то казалось. Солдат, который способен грамотно построить фразу, знает несколько французских слов, умеет читать и не путается в обращениях, всё равно остаётся солдатом. Дворянином от этого он не становится. Но смотрят на него уже иначе.

Грамотность поднимала человека на ступень выше.

Проблема заключалась лишь в том, что лестниц здесь было несколько. По солдатской можно было карабкаться сколько угодно высоко, но рядом стояла дворянская — и начиналась она сразу с другого этажа.

— Мне не докладывали, — ответил капитан, наблюдая за моими попытками привести себя в человеческий вид. — Велено доставить младшего унтер-офицера Белавина. Вот я и доставляю.

И тут же он тихо добавил:

— Словно бы и некому сие сделать.

Ну да… капитана в посыльные. Но генералу можно и майора послать.

Я открыл небольшой сундук Аглаи, нашёл её гребень и принялся приводить волосы в порядок. Два колтуна пришлось буквально выдирать, стиснув зубы.

— Ай, зараза…

— Это ты перед генералом так причешись, — усмехнулся капитан, — он тебя сразу в офицеры произведёт. Из жалости. Поспешай!

— Главное, чтобы не в монахи, ваше благородие. Грешить люблю…

— Это как? — посмотрел он на Аглаю.

— Нет, ваше благородие, я про то, что убивать французов.

— Да разве ж это грех? — удивился он.

— Так твари Божие… впрочем, твари они и есть, — сказал я.

Офицер фыркнул, но улыбка посетила его лицо.

— Мундир у тебя тоже потрёпанный, — заметил он уже без прежней суровости. — Нового пока не выдадут. Хотя, если хочешь, могу похлопотать. Только твой Пятый егерский полк полковника Паскевича нынче в авангарде и ушёл далеко. Вполне возможно, генерал Раевский велит тебе отправляться следом за полком.

Я замер с гребнем в руке.

Раевский. Николай Николаевич Раевский.

Об этом человеке в моём времени не знал разве что откровенный неуч, который и Бородино считал сортом хлеба. А уж человеку, хоть немного увлекавшемуся реконструкцией Отечественной войны 1812 года, имя Раевского должно было быть известно прекрасно. Салтановка под Могилёвом, Бородино, знаменитая батарея, дальнейшие кампании — фигура не просто заметная, а одна из тех, без которых историю войны рассказывали бы совершенно иначе.

И вот сейчас этот человек хотел меня видеть. Меня. Младшего унтер-офицера Белавина, который ещё несколько минут назад лежал в телеге, обнимал сестру и рассуждал о гипсе.

— Готов? — спросил капитан, уже начиная терять терпение.

— Так точно, ваше благородие.