Денис Старый – Солдат Отечества 2 (страница 19)

Я на секунду посмотрел на дремавшую Аглаю, поправил на ней одеяло и пошёл следом.

— Все хорошо? — спросила она.

— Спи, сестренка. Все будет хорошо, — сказал я и поцеловал ее в лоб, как, наверное, могут только родители.

Насколько я ее старше? Лет так на тридцать, получается?

До генеральского шатра оказалось больше километра. Капитан ехал верхом. Я шагал рядом.

Первоначально мелькнула мысль тоже оседлать своего знатного скакуна, который уж точно был не хуже мерина под штабным офицером. Но я её отбросил. И без того уже смутил капитана речью. Если бы ещё появился перед ним верхом на дорогом коне, окончательное несоответствие между младшим унтер-офицером и принадлежащим ему имуществом стало бы слишком заметным.

Не хватало ещё, чтобы он всю дорогу думал не о приказе генерала, а о том, где простой егерь украл такого коня.

Поэтому капитан гарцевал, а я топал рядом, время от времени проваливаясь сапогами в размокшую землю. Чем дальше мы уходили от нашего маленького обоза, тем сильнее менялся лагерь.

Сначала потянулись солдатские биваки. Никакого ровного палаточного городка, который любят показывать в кино, здесь не было. Полки и батальоны располагались там, где им определили место и где позволяла земля. Палаток на всех не хватало, да и разворачивать полноценный лагерь во время постоянного движения никто не стремился. Большинство солдат спало прямо под открытым небом — на шинелях, охапках сена, лапнике, кто что сумел раздобыть.

Некоторые натянули между деревьями куски полотна. Другие соорудили нехитрые навесы из жердей и веток. Где-то лежали просто вповалку, тесно прижавшись друг к другу, потому что человеческое тепло ночью стоило больше любого армейского приказа.

Между биваками горели сотни костров.

Одни уже догорали, рассыпаясь красными углями. Над другими висели закопчённые котелки. Кто-то ещё варил кашу, хотя ночь давно вступила в свои права. Возле огня сидели люди с деревянными ложками, кто-то сушил портянки, кто-то латал мундир, склонившись почти к самому пламени. Из темноты доносился кашель, негромкая ругань, храп и редкий смех. Один солдат спал сидя, прислонившись спиной к ранцу, и даже не пошевелился, когда мы прошли в двух шагах.

Ружья стояли рядом с кострами в козлах, чтобы при тревоге не искать оружие в темноте. Кое-где часовые, кутаясь в шинели, медленно прохаживались вдоль расположения своих подразделений. Они провожали капитана взглядом, меня почти не замечая.

Запахи тоже менялись от бивака к биваку. Дым. Варёная крупа. Конский пот. Мокрая шерсть. Кожа амуниции. Табак. Навоз. Где-то варили мясо, и от котла шёл такой аромат, что мой желудок немедленно напомнил: ужин был давно. В другом месте пахло настолько мерзко, что я сразу понял — мои сегодняшние мысли об отхожих ямах следовало бы распространить хотя бы на дивизию.

Лучше на всю армию. Желательно приказом главнокомандующего. Мы прошли мимо группы солдат, расположившихся буквально в десятке шагов от какой-то канавы. Один черпал оттуда воду.

Я замедлил шаг. Капитан обернулся.

— Чего встал?

— Ничего, ваше благородие, — ответил я, с усилием продолжая идти. — Просто увидел очередного добровольца в лазарет.

Офицер посмотрел на солдата с кружкой, потом на меня.

— Странный ты, Белавин.

— Мне уже говорили.

За солдатскими биваками начинался обоз. Здесь всё выглядело ещё хаотичнее. Телеги стояли рядами и кучами, между ними были привязаны лошади. Некоторые животные жевали сено из торб, другие дремали, опустив головы. Коноводы ходили между ними, проверяя привязь. Где-то скрипело колесо — его пытались чинить при свете фонаря. Рядом ругался возница, которому помощник, судя по всему, подал не тот инструмент.

Я невольно задерживал взгляд на каждой повозке. Мешки. Бочонки. Ящики. Связки сена. Запасные колёса. Котлы. Провиант. Фураж.

Вот она, настоящая кровь армии. Не красивые атаки. Не генералы на холме. Если эти телеги перестанут двигаться, через несколько дней самые храбрые полки превратятся в толпу голодных людей.

Чуть в стороне находилась артиллерия. В темноте пушки выглядели особенно зловеще: длинные чёрные стволы, массивные колёса, зарядные ящики. Возле них спали артиллеристы, некоторые прямо под лафетами или рядом с колёсами. Лошадей держали неподалёку. Кто-то из канониров ещё возился с упряжью, подсвечивая себе фонарём.

Там, на реконструкции, мундиры были чистыми. Ружья — ухоженными. Люди — сытыми. После «боя» участники шли пить пиво, фотографироваться и обсуждать, кто неправильно выполнил перестроение.

Здесь никто вечером не превращался обратно в бухгалтера, инженера или владельца магазина. Здесь война не заканчивалась после команды организатора. Кто-то у костра перевязывал стёртые до крови ноги. Кто-то спал, положив голову на ранец. Кто-то завтра будет убит.

И никто не знал кто.

Чем ближе мы подходили к штабу, тем заметнее становилось другое различие. Палаток здесь было больше. Не роскошь — до неё в походной армии далеко, — но уже чувствовался порядок. Появились большие офицерские шатры, возле некоторых стояли верховые лошади. Горели фонари. Между палатками сновали адъютанты, денщики и посыльные. Даже ночью штаб не спал.

От одного шатра быстрым шагом вышел офицер с бумагами под мышкой, на ходу застёгивая мундир. Другой стоял возле костра и что-то негромко диктовал писарю, который устроился на перевёрнутом ящике и водил пером по бумаге. Рядом двое спорили над разложенной картой, придерживая её края кружками, чтобы не унесло ветром.

Ещё дальше ждали посыльные.

Некоторые сидели прямо на земле, держа поводья. Лошади переступали ногами и фыркали. Люди клевали носами, но стоило из шатра показаться офицеру, как ближайшие мгновенно оживали.

Армия спала. Штаб продолжал думать за неё. Ну или делал вид.

Я сам в своей прошлой жизни достаточно видел штабную работу, чтобы не питать излишних иллюзий. Наконец впереди показался большой шатёр.

Не дворец. Не походная резиденция из красивой исторической картины. Просто большой, крепко поставленный шатёр, возле которого горели два фонаря и дежурили люди. Рядом стояло несколько более мелких палаток. Чуть дальше темнели привязанные лошади. На длинной лавке ожидали офицеры: один курил трубку, другой сидел, опустив голову и положив ладони на колени, третий негромко разговаривал с адъютантом.

Большой шатёр резко выделялся среди остальных размерами, но роскошью не поражал. Уже снаружи было понятно: это рабочее место. Здесь не собирались демонстрировать генеральское величие. Здесь принимали донесения, смотрели карты, отдавали приказы и решали, куда завтра пойдут тысячи людей.

— Стой здесь, — повелительно приказал капитан.

Он лихо спрыгнул с коня, бросил поводья подбежавшему солдату, одёрнул мундир, расправил плечи и мгновенно превратился из человека, который только что полдороги ехал рядом со мной, в образцового штабного офицера.

Грудь колесом. Подбородок выше. Шаг такой, будто лично идёт принимать капитуляцию Наполеона. Я проводил его взглядом.

Удивительная всё-таки вещь — субординация. Только что человек шутил насчёт моей причёски, а до генеральского шатра осталось десять шагов — и всё, передо мной уже памятник самому себе.

Капитан скрылся внутри. Меньше чем через минуту вышел обратно.

— Ожидай здесь. Никуда не уходи, тебя позовут, — сказал он, принимая поводья. — И не вздумай бродить по штабу.

Он качнул головой, вскочил в седло и умчался прочь.

А я остался. Стою. Ни шага в сторону.

Сначала это даже не раздражало. Было интересно наблюдать за жизнью штаба. Из шатра выходили люди, входили другие. Принесли какие-то бумаги. Ускакал посыльный. Вернулся другой — весь в грязи, на взмыленной лошади. Его пропустили почти сразу. Один офицер минут пять мерил пространство возле палатки шагами, потом его вызвали внутрь.

Прошло минут десять. Я всё стоял.

Начал ощущать себя украшением при входе в генеральский шатёр. Этаким мраморным изваянием героического русского егеря. Правда, мраморному изваянию не натирают сапоги.

Ещё через какое-то время захотелось присесть хотя бы на корточки. За день мы почти без остановки прошли приличное расстояние, и ноги стали ватными. Бок снова ныл. Но рядом находились лавки, а на лавках сидели офицеры.

Место вроде бы свободное имелось.

Вот только внутренний голос подсказывал, что младший унтер-офицер, который без приглашения плюхнется рядом со штабными господами, рискует познакомиться с тонкостями воинского этикета.

Поэтому стоял. Мимо прошёл денщик с подносом и кружками.

Стоял.

Один из ожидавших офицеров закончил курить трубку, выбил пепел и набил её снова.

Стоял.

Как же мне не хватало часов.

В будущем человек даже не замечал, насколько привык постоянно знать время. Наручные часы, телефон, экран автомобиля, компьютер — цифры преследовали тебя повсюду. Здесь же время снова становилось ощущением. Высота солнца. Длина тени. Звёзды. Количество выкуренных чужим офицером трубок.

Судя по последнему показателю, прошло уже довольно много.

К концу ожидания я всерьёз начал подозревать, что обо мне забыли и именно так мне предстоит простоять до рассвета.

Самое мерзкое — приказ был совершенно конкретным: ждать и никуда не уходить.

А русский солдат, как я уже успел понять, способен героически выполнить даже бессмысленный приказ, если тот произнесён достаточно уверенным голосом.