Денис Старый – Солдат Отечества 2 (страница 17)

Аглая задумалась.

— Он может согласиться.

— Умный человек должен.

— А если не согласится?

— Тогда скажи, что это придумала ты.

Она повернулась ко мне.

— Почему я? Это же ты… Ты всё. Он уже смотрит на меня как на дурочку…

— Ну, во-первых, не смотрит он на тебя так. Удивлённо? Да. Не может принять, что ты ещё и советы даёшь. Во-вторых, не любил бы, не по нраву ты ему была бы, уже к чёрту послал бы и с советами твоими.

— Твоими!

— Нет, сестрица, твоими, — настаивал я.

Но мысль была серьёзной. Напоить человека крепким алкоголем перед мучительной операцией — не наркоз, конечно. Даже близко не наркоз. Но если выбирать между этим и совершенно трезвым пациентом, которому будут расширять рану, вытаскивать пулю или отпиливать ногу, выбор становился очевидным. Был ещё опиум и его препараты, которые медицина этого времени знала, но с ними требовалась осторожность.

А где-то дальше в моей памяти маячил эфир.

Я знал, что в будущем людей станут усыплять перед операциями. Знал даже, что одним из средств станет эфир. Помнил и Пирогова, который будет применять эфирный наркоз в военной хирургии.

Но между «я знаю, что эфир работает» и «я умею безопасно дать человеку эфирный наркоз» лежала пропасть. Стоило ошибиться с дозой — и пациент мог просто не проснуться.

Поэтому прийти к Францу и торжественно объявить: «Дышите вот этим, господа, и режьте человека» — было бы не прогрессом, а убийством с научным выражением лица.

Нет. Здесь спешить нельзя.

Я выбрал другую тактику. То немногое, что помнил хотя бы приблизительно и что не могло сразу кого-нибудь убить, передавал через Аглаю. Чистые руки. Кипячёная вода. Чистое полотно для перевязок. Мыть инструменты. Если возможно — кипятить то, чему кипячение не повредит. Не лезть грязными пальцами в рану. Не использовать одну и ту же окровавленную тряпку на нескольких людях. Отделять людей с гниющими ранами от тех, у кого раны пока чистые.

Простые вещи. Для меня. Для них — иногда почти ересь.

Когда Аглая попыталась подробно пересказать доктору мои рассуждения о микроорганизмах, бактериях и прочей невидимой живности, я, кажется, немного переборщил. По её словам, Франц долго слушал, затем рассмеялся и заявил, что у барышни чрезвычайно богатое воображение и, будь она мужчиной, ей следовало бы попробовать писать романы.

— Он действительно так сказал? — спросил я.

— Почти, — ответила Аглая и улыбнулась.

— Передай ему, что через пятьдесят лет я потребую извинений.

— Через пятьдесят?

— Неважно. Не нужно передавать, — усмехнулся я.

Но пусть смеётся.

Умный человек может высмеять странную мысль сегодня, а завтра, стоя над очередным умершим раненым, вдруг её вспомнить.

Мне этого пока хватало.

Тем более кое-что уже начинало меняться. Аглая стала чаще мыть руки между перевязками. Заставляла помощников менять загрязнившееся полотно, когда была возможность. Франц, по её словам, сперва ворчал, но потом перестал запрещать ей промывать руки и инструменты чаще, чем было принято. Нескольких раненых с особенно дурно пахнущими ранами разместили отдельно — не потому, что доктор поверил в мои бактерии, а потому, что «так удобнее наблюдать».

Мне было плевать, как он это назовёт. Хоть влиянием Луны на медицинские телеги. Главное — сделал.

А на следующий день, после дневного перехода армии, я продолжил санитарную революцию уже среди собственных егерей.

Возле костра кипел огромный котёл. Рядом сушились рубахи. На ветках висели портянки, и зрелище было такое, словно лес капитулировал перед русской армией и выбросил белые флаги. Полуголый Ефим сидел на бревне, яростно вычёсывал волосы частым гребнем и ругался на вшей так изобретательно, что я невольно заслушался.

— Нашёл? — спросил я, подходя.

— Трёх, ваше благородие, — мрачно ответил он и показал гребень. — Жирные. Нашей кровью откормленные.

— Военнопленные.

— Казнить?

— Без суда. Или в кашу их. Что не мошка, то мяса трошка.

— Как можно, Платон Афанасьевич. Не голодно же так, чтобы и таких тварей пожирать.

Ефим удовлетворённо щёлкнул ногтем.

— Одним французским агентом меньше.

Я оглядел бивак. Один солдат мыл руки над тазом. Другой ворчал, стирая рубаху. Третий тащил воду к котлу. Отхожую яму выкопали там, где я указал, хотя рядом на всякий случай пришлось поставить колышек с тряпкой, чтобы какой-нибудь особо задумчивый воин ночью не провалился в результаты коллективной жизнедеятельности.

Смешно. Наверное. Только я смотрел на всё это и впервые за несколько дней чувствовал, что действительно что-то делаю. Не вспоминаю будущее. Не рассуждаю о том, каким оно должно быть и будет ли вовсе изменено. А может, это развился и я своим появлением создал альтернативную реальность?

Вот… а говорил, что не думаю. Как же о таком не думать?

— Господин младший унтер-офицер! — окликнул меня молодой егерь, стоявший возле котла. — Вода закипела!

— Сними и поставь остужаться, — ответил я. — И накрой чем-нибудь чистым. Кабы ни один комар не упал в неё.

— Да и чёрт бы с ними, кровопийцами. Пусть варятся!

— Я сказал, что ни один, — серьёзно произнёс я.

Он послушно потянулся за крышкой, а Ефим, продолжавший войну со вшами, вдруг поднял голову.

— Господин Белавин, — сказал он с подозрением. — А французов вы тоже заставите мыться, ежели победим? Тогда в баню. Чтобы не вениками только хлестать, а плетью.

— Месье знает толк в извращениях, — усмехнулся я.

— Что?

— Ничего… смотри за гнидами, чтобы чистый был.

Он покачал головой.

— Зверь вы всё-таки, — резюмировал Ефим. — Мыться…

Я посмотрел на кипящий котёл, развешанные рубахи, умывающихся солдат и дым, медленно стелющийся над биваком.

— Сам знаю, — ответил я. — Сам знаю.

И снова занятия, несмотря на то что мы прошагали никак не меньше пятнадцати вёрст и ещё предстоит немного к вечеру. Боевая подготовка должна быть на высоте.

Отрабатывали сегодня снятие часовых. Это хотя бы забавно. А когда тренировка интересная, то и нагрузка не так ощущается.

Опять переход… ещё вёрст пять. Спать…

— Ты рассказала доктору о гипсе? — спросил я, когда глаза уже окончательно слипались, и вдруг вспомнил, что ещё вчера объяснял Аглае, как можно было бы зафиксировать сломанную конечность, чтобы обломки костей не гуляли при каждом движении и имели хотя бы шанс правильно срастись.

Аглая неожиданно встрепенулась и села, сбросив с плеч край одеяла. Растрёпанная после тяжёлого дня, сонная, с выбившимися из причёски волосами, она выглядела настолько милой, что я невольно улыбнулся. Но сама сестрёнка смотрела на меня огромными глазами, в которых плескался такой восторг, словно лично открыла новый материк.

— Да! — ответила она и торопливо убрала волосы с лица. — Поведала ему всё, что ты мне говорил. Про то, что можно обернуть сломанную руку или ногу тканью, наложить сверху густую массу, а когда она затвердеет, конечность уже не сможет двигаться. И господин Франц сначала опять смеялся, а потом перестал. Велел повторить всё сначала. Потом ещё раз. А после сказал… — Аглая довольно улыбнулась. — Сказал, что, может быть, я всё-таки не дура и в этом действительно что-то есть.

— Великодушный человек, — пробормотал я. — Ещё немного, и признает тебя разумным существом.

— Платон!

— Молчу, молчу. Главное, чтобы попробовал. Но разумный человек уже поймёт, что это важно.

На самом деле я и здесь понимал принцип куда лучше, чем технологию. Будущая гипсовая повязка казалась элементарной только человеку, который видел её десятки раз: бинт, гипс, вода, фиксация. Но стоило задуматься, как именно правильно сопоставить отломки, насколько туго накладывать повязку, как не пережать распухшую конечность, — и выяснялось, что мои знания заканчиваются довольно быстро.