Денис Старый – Солдат Отечества 2 (страница 15)

— Строить по Смоленской дороге нужники такие знатные? Чтобы французы их пользовали? Для них? — уже в полушутливой форме говорил я.

— Нет! — искренне и яростно возмутился один из бойцов, на вид так вовсе самый младший в этой детсадовской группе. — Нельзя оставлять… А что, господин младший унтер-офицер, чтобы поставить такой нужник, да утыкать его иголками, чтобы сел француз и…

С него уже смеялись, не в голос, а так, по-доброму, как только могут друг друга подначивать настоящие друзья.

Но…

— А я подумаю… не про иголки, но над чем подумать есть… — задумчиво, препинаясь, сказал я.

А что, если растяжки ставить? Да, понятное дело, что в этом времени гранаты такие, что растяжку не поставишь. Но можно же что-то придумать? Например, огниво устанавливать внутри прикопанной бочки с порохом. Кто-то подходит, цепляет ногой нитку, она дёргает кремень, внутри бочки тут же высекается искра. Бам!

Ненадёжный конструкт, но можно же сделать небольшой, несложный механизм? Как у зажигалок, с уверенным высечением всего лишь одной искры. И тогда на дорогах… У нашего туалета, который обязательно будут рассматривать и подходить к нему, у колодцев.

Думать… ну и делать… Вот только опять же санкция нужна мне на такие действия.

Но вернёмся к фекальной теме…

— Отхожее место будет там. Подальше от воды и кухни. Выкопать яму. Землю рядом оставить, присыпать за собой. Меняем стоянку — яму засыпать. Кто решит, что куст возле телеги удобнее, лично заставлю переносить содержимое лопатой, — сказал я.

Улыбки начали исчезать.

— Руками? — уточнил кто-то.

— Если будешь спорить — подумаю.

Больше вопросов не последовало.

Но раз уж начал войну с русским солдатским бытом, останавливаться было поздно.

— Перед едой руки мыть. После нужника — тоже. И сами сегодня моетесь. Перед сном нагреем много горячей воды…

Вот тут начался настоящий ропот.

— Ваше благородие, холодно же!

— Вода имеется. Костёр имеется. Котёл имеется. Значит, существует великая военная тайна: воду можно нагреть. И не зови меня «благородиями» додумались! По батюшке еще ладно, — сказал я нехотя.

Не могу не признать, что «благородием» стал бы с превеликим удовольствием.

— А рубахи?

— Тоже простирнуть, — решительно говорил я. — В золе и песке.

Казалось, что принуждаю солдат к чему-то такому, о чём и мне стыдно и неприятно думать, а не всего-то требую элементарной гигиены.

— Так не высохнут рубахи-то! — вот всегда, пока не станешь грубым или по шее не дашь, будет тот, кто громче иных возмущается.

— У костра высохнут. А если не высохнут рубахи да порты, то хоть удами своими рыбу глушите или надевайте мокрое. Но чистота важнее. И днём жара, — терпеливо отвечал я.

Ефим не выдержал и заржал. Остальные подхватили.

С мылом было хуже. Оно имелось, но не в тех количествах, которые мне хотелось бы видеть, а главное — никто не собирался расходовать его на рядового солдата только потому, что какому-то Белавину внезапно привиделась санитарная революция. Пришлось снова искать тех самых интендантских хомяков, которые после нашей недавней встречи смотрели на меня уже без любви.

За мыло с меня содрали столько, будто его варили лично в Париже из жира лобковых вшей Жозефины де Богарне, бывшей жены Наполеона. Грубо. Но нервы так шалили, что это ещё самое невинное, что приходило на ум. Мыло… да его выдавать должны, а тут продают чуть ли не по весу золота.

За средство против вшей и несколько частых гребней запросили ещё больше. Я торговался до хрипоты, угрожал пожаловаться, обвинял их в мародёрстве, они обвиняли меня в сумасшествии, после чего мы сошлись на цене, которая одинаково не нравилась обеим сторонам. Следовательно, сделка, наверное, была честной.

Вши в армии вообще являлись отдельным родом войск. Их не нужно было кормить из казны, они прекрасно переносили марши и размножались с дисциплиной, которой позавидовал бы иной батальон.

Поэтому рубахи велел выворачивать, швы осматривать особенно тщательно, бельё по возможности обдавать кипятком, а гребни пустить по рукам. Средство, купленное у интендантов, приказал применять ровно так, как велено, без солдатского «а ежели побольше намазать, быстрее поможет». Я слишком хорошо понимал, что местное лекарство иной раз способно прикончить пациента успешнее болезни.

Клещи… это тоже напасть. Слава Богу, что больше никто не помер от клещевого энцефалита или что там поймал один наш егерь ещё когда мы шлялись по лесам. Но через день кто-то да «ловил» клеща.

При этом на траве я запретил лежать. А если большая стоянка, то мы даже окашивали вокруг поляну. И для коней пригодится, и для людей более безопасно. А то и гадюку в большой траве не увидишь или не отличишь от ужа. У соседей были случаи такие.

Впрочем… чего только не было…

— Не знаешь гриба, не бери! — громко напоминал я требования. — Ну, чего молчим, как рыбы! Все вместе.

Я взмахнул руками, как дирижёр.

— Не знаешь гриба, не бери! — хором повторили шестнадцать глоток.

Спектакль. Да, но, по сути, и делать больше нечего. Зарядку провели утром, днём, как мог, дал рукопашку. Какие-то приёмы с ружьём с примкнутым штыком я знал. Вот и отрабатывали их до автоматизма. Три-четыре приёма — база, больше которой вряд ли когда пригодится в бою. Но усвоим это, начнём другое.

Сам не тренировался. Бок ещё побаливал, иногда и саднила сукровица. Мне бы покой… но он нам только снится. Хотя вот сейчас… Словно от скуки повторяем правила наизусть.

Моя бабушка, родом из Белоруссии, как-то говорила: «Собаке, когда делать нечего, так он яйца лижет». Я не такой гибкий… Да и не стал бы. Вот и занимаю личный состав хоть чем-то. Впрочем, повторение санитарных правил, которые я уже не раз объяснял, — тоже важно.

— Запомните, — сказал я, наблюдая, как мои егеря с мученическими лицами раздеваются возле костров. — Чистый солдат живёт дольше грязного.

— А француз от этого помрёт? — спросил Ефим, стягивая рубаху.

Он уже словно бы зачислен был в наш отряд. Нет, мундира не получил, но сам парень считал, что боец. Я же думал, как его пристроить скорее к немецкому доктору. Его и посоветовать немцу набрать других парней из крестьян и мещан, что часто на дороге мешаются под ногами, так же уходя от француза. Или из солдат.

Санитарная служба… Немчик пока не проникся.

— Помрёт француз… но скорее не от грязи, а от смеха, если тебя увидит голым, — сказал я.

Хохот прокатился по биваку, и даже я улыбнулся.

Пусть смеются. Главное — моются.

— Всё, расход! Всем оправиться и кашу… Только уже меньше мяса и сала туда кладите. Харчи наши заканчиваются, — сказал я.

— Так, господин младший унтер-офицер, мы и не складывали гроши уже давно на общество. Может, и пора? — спросил один из бойцов.

— Вот и займись! Собери да отчитайся мне, что у маркитантов купить думаешь, дабы приварок был сытнее, — сказал я.

Ну а что? Разве же кто-то отменял правила армии, где инициатива в особо извращённой форме, как правило, «любит» инициатора?

— Сделаю, — без должного энтузиазма, вынужденно согласился боец.

— Сделай. Всё… рядовой Ложкевич, жду от тебя план учений личного состава… солдат наших. Теперь точно расход!

Тут же в боку особо кольнуло, словно бы сработал такой вот будильник с напоминанием, что пора бы менять повязку да мазать рану чудодейственными мазями от Аглаи. Чего это она сегодня сильно задерживается?

Пока я устраивал маленькую санитарную диктатуру на отдельно взятом участке русской армии, Аглая всё больше пропадала в лазарете, где её умение и желание работать неожиданно оказались действительно востребованы. Сестрёнка буквально сияла, когда рассказывала о докторе Франце. Не то чтобы она меня не замечала — просто ей стало не до бесконечных разговоров со мной и уж тем более не до того, чтобы утешать взрослого мужика, который временами начинал жалеть себя.

Все силы она отдавала передвижному лазарету.

Сам лазарет представлял собой в основном те же повозки, только приспособленные для раненых. На дно клали сено, сверху — одеяла или шинели, если находились лишние. Тяжелораненые стонали на каждой колдобине, легкораненые шли рядом, пока могли идти. Часть людей оставляли в городах, через которые проходила армия; немало осталось и в Бобруйске. С войсками двигались прежде всего те, кого считали способными перенести дорогу.

Вот только понятия «лёгкая рана» и «выживет» в этом времени находились друг от друга неприлично далеко.

Рану могли перевязать. Из неё могли извлечь пулю, если та находилась доступно. Хирурги умели останавливать кровотечение, перевязывать сосуды, ампутировать конечности, накладывать швы. Хороший военный хирург работал быстро — иногда скорость была единственным подобием обезболивания, доступным пациенту. Но потом начиналось то, против чего медицина 1812 года почти не имела настоящего оружия: воспаление, нагноение, лихорадка, гангрена.

Антонов огонь.

Никаких бактерий здешние врачи ещё не знали. Никто не представлял современную антисептику, не стерилизовал инструменты так, как это будут делать потом. Один и тот же хирургический инструмент мог переходить от одного раненого к другому после весьма условного очищения. Руки врача тоже не считались отдельным источником смертельной опасности.

И меня это пугало куда сильнее французских пушек.

Однажды ночью мы с Аглаей лежали на нашей повозке, укутавшись несколькими одеялами. Сырость ползла от земли, поэтому устраиваться на траве, как прежде, уже не хотелось. Мы спали вместе, прижавшись друг к другу, и теперь в этом не было ничего двусмысленного.