Денис Старый – Солдат Отечества 2 (страница 14)

Арьергард русской Второй армии шел как придется: телеги теснились возле дороги, между ними горели небольшие костры, дальше темнели привязанные к деревьям лошади, а за ними виднелись солдаты, пикеты и отдельные группы всадников. Кто-то шел, другие ждали, третьи вовсе обедали.

Может я не стратег, не имею общей картины. Но передвижение, как по мне, было плохо организовано. Ни тебе стройных колон нога в ногу вышагивающих бодрых солдат, ни красивый, грациозный проход кавалерийских частей строем по три, ибо больше из-за узости дороги и ее захламленности будет совершать сложно.

А захламленность — это не только про армию. Люди уходили. Часть помещиков вместе с дворней срывались с мест и шли вперед армии, или даже рядом с ней. Так что тракт, который в мирное время мог бы, наверное, по нынешним меркам, считаться даже пригодной дорогой, сейчас был… Не дорогой, направлением между лесами и полями, топями и реками.

Вроде бы все свои вокруг. И ранеными мы не обременены. Ну только если меня и Тихона за таковых не держать. Вроде бы наконец можно выдохнуть. Только отдаленная стрельба все равно время от времени докатывалась сюда, напоминая, что никакого настоящего спасения пока нет. И что армия не идет… Как бы не было обидно и досадно, но армия убегала.

Мы долго молча отступали… Долго? Да. Молча? Нисколько. Какофония звуков врезалась в уши, превращаясь в оркестр, когда он настраивается. Нет четких мелодий. Разносились режущие слух крики, скрипы, ржание, мат и возмущения в ответ.

Но отступали же для чего? Чтобы дать бой. Я это знал, а более никто. Даже и нынешнее командование сомневалось явно. Соединиться с первой армией Барклая-де-Толли? Наверное, это пока единственная цель.

От авторов:

Современный хирург попал в Петербург 1904 года. Там еще лечат кровопусканием, магнетизмом, золотыми уколами, радоновыми ваннами… Пора что-то менять!

Глава 8

Рогачев

19 июля 1812 года

— Даже и не думайте, — зло прорычал я, когда к нашему обозу вновь подошли те самые пухлые хомяки без знаков различия, но с такой уверенной походкой, что и без мундира было понятно: интенданты.

Те самые. Ещё в Бобруйске они пытались отжать у нас имущество, искренне считая, что семь повозок, несколько десятков лошадей и всё лежащее на телегах добро существуют исключительно потому, что Господь заранее позаботился о снабжении армейского хозяйства.

Теперь хомяки остановились шагах в десяти и сперва посмотрели на меня с вызовом. Ну как же: возле семи повозок людей с оружием меньше десятка, а одного из тех, кто дал им отпор в Бобруйске, сейчас вообще нет. Потапыч не вернулся. Я очень хотел приставлять к этому утверждению постоянно «пока». Но три дня прошло…

Так что для стервятников самое время прийти, сурово нахмурить брови и потребовать чего-нибудь для нужд армии.

Я от негодования стал так тяжело дышать, что это можно было бы спутать с шипением. Наверное, и взгляд у меня был настолько злым и бескомпромиссным, что старший интендант, уже открывший рот, вдруг его закрыл.

— Господин Белавин, мы лишь хотели уточнить… — начал он, машинально поправляя ремень на круглом животе.

— Уточнили, — ответил я, делая шаг навстречу. В боку несильно, но кольнуло. — Всё наше имущество остаётся нашим. Лошади наши. Повозки наши. Провиант наш. Если чего-то требует начальство — пусть пришлёт письменное распоряжение с подписью. Желательно самого государя императора. Тогда рассмотрю.

— Вы себе слишком многое позволяете, — процедил второй, но при этом почему-то отступил на полшага.

— Сегодня — да, — согласился я. — Настроение плохое. Уйдите, зашибу…

Больше они спорить не стали. Попятились, сохраняя остатки достоинства, а затем развернулись и пошли прочь. Я смотрел им вслед и понимал, что нынче сам мало напоминал человека. Зверь. Причём отнюдь не хомячок. Разве что хомяк-мутант размером с медведя, готовый вцепиться в горло любому, кто косо посмотрит на его запасы.

Настроение и правда было препаршивейшее.

Третий день мы болтались в арьергарде и двигались вместе с ним. Мои попытки лихо пойти на доклад начальству, что, мол, выполнили задачу, готовы к другой… Напомнить о себе. Не увенчались успехом. До генерала не добраться, до полковников не достучаться, ну а кто пожиже чинов — и слушать не будет. И мне ему нечего докладывать.

Ждал ещё, когда капитан уже окончательно придёт в себя. А то на грани жизни и смерти, всё ни туда ни сюда… Здоровья ему, конечно. И вот он прорвётся куда надо. Всё же и сам лихой он, и по чину положено. А от младшего унтера проще отмахнуться.

Рогачёв был уже совсем рядом, хотя говорили, что в сам город войска заходить не станут: пройдём севернее и дальше двинемся к Могилёву. Дороги раскисли, пыль после недавних дождей превратилась в липкую грязь, колёса телег то и дело вязли, лошади шли устало, опустив головы. В воздухе стояла знакомая уже смесь запахов пота, конского навоза, дыма, мокрой шерсти, кожи и человеческих тел, которые несколько дней видели воду главным образом тогда, когда она лилась с неба.

Но хуже всего было то, что Потапыча и остальных моих егерей всё ещё не было.

Те товарищи, которые спаслись и успели ускакать на конях чуть раньше меня от позиций под Бобруйском, были вроде бы свои. Сослуживцы. Нормальные мужики. Хотя как… там большинство молодые сильно и мужиками-то не назовёшь…

Хотя в этом времени особо так никого не назвать. Ну кроме что крепостных. Фраза «Багратион — нормальный мужик» может принести больше проблем, наверное, чем кричать «Вива ля Франс». Но кто мне мешает думать так? Нет, Боже упаси про жизнь Франции. Пусть петухи эти горят в аду со своими символами в виде этой птицы. Я про привычное определение «мужик».

Так вот… с некоторыми мужиками я уже успел вместе стрелять и есть из одного котла. Но родственного чувства к ним не испытывал. Не те. Вот Потапыч, Захар, остальные мои оболтусы — те уже каким-то непонятным образом успели стать родными.

И неизвестность про их судьбу жрала хуже голода.

Ещё сильнее бесило собственное бессилие. Я таскал внутри головы знания, которые могли помочь русскому солдату если не сразу намять французу загривок, то хотя бы увеличить шансы самому дожить до следующего утра. Но знания оставались знаниями. Нереализованными. Я мог помнить, как должно быть через двести лет, и совершенно не понимать, как заставить человека 1812 года сделать хотя бы первый шаг в эту сторону.

Впрочем, с одного шага я всё-таки начал.

Увидел, как один из егерей зачерпнул кружкой воду из бочонка возле нашей телеги, понюхал её и собрался пить.

— На! — ударил я с ноги по руке с кружкой.

А потом ещё и отвесил подзатыльник. Да так сочно, что мне показался звон внутри головы салаги.

Я забрал кружку, посмотрел на мутноватую воду, где плавала какая-то дрянь, и выплеснул её на землю.

Егерь проводил воду таким взглядом, словно я только что собственноручно уничтожил последнюю бутылку французского коньяка.

— Младший унтер-офицер. Да с чего? Добрая вода, — обиженно спросил он, потирая затылок.

— Спасаю тебя, — уже спокойным тоном сказал я.

— От воды? — спросил он.

Ты гляди! Бойкий попался.

— От поноса. Пронесёт тебя так, что и портки не успеешь снять.

— Да понял я, Платон Афанасьевич. Думал, что раз фельдфебеля Потапыча нет, так и тех уставлений нет…

— Они всегда… Впрочем… — я задумался. — А ну пей эту воду!

Солдат попятился назад.

— С чего? На что оно мне?

— А чтобы ты и остальные на твоём примере… посмотрят, как ты загадишь порты свои да вонять станешь, вот и не будут более воду пить некипячёную.

— Помилуйте, Платон Афанасьевич… — взмолился он.

Только что обижался, что я его воду выливаю и не позволяю козлом особой породы дрыстунов стать, отпив из козлиного озерца, а теперь уже словно яд предлагаю.

Я закрыл глаза. Господи, дай мне силы. Ну право же — дети они есть. И методы почти такие же нужны, детсадовские.

— Ефим! — рявкнул я.

— Я тут, Платон Афанасьевич! — отозвался тот от телеги и тут же насторожился. По моему голосу уже научились понимать: сейчас кому-то станет познавательно.

— Собери наших. Всех, кто не на посту. И котлы сюда. Остановка на три часа, не меньше. Успеем, — сказал я.

Через четверть часа передо мной стояли несколько недовольных егерей. Один держал котёл, второй — охапку хвороста, третий смотрел на меня так, словно подозревал, что я окончательно повредился умом.

— Отныне воду для питья только кипятим, — сказал я, показывая на котёл. — Всегда, когда есть возможность. Набрали — прокипятили, дали остыть, потом пьём.

— А сырую чего, нельзя? — спросил один. — Ясное дело с лужи, а крыница какая — ключевая? Там наичистейшая водица.

— Можно, — ответил я. — И грибы незнакомые можно. И французу можно спину повернуть. Просто потом не удивляйся последствиям.

Кто-то хмыкнул.

— И ещё, — продолжил я. — Где гадить будете? Кто, сволоты вы эдакие, кучи навалил рядом с лагерем?

— Ну так нету жа того нужника, ну как в Бобруйске. Вот там было лепо, — отозвался один из бойцов.

Теперь на меня смотрели уже с откровенным недоумением.

— Срать где будете? Уже лучше тогда себе под голову. А мне не нужно. Замечу… узнаю… Будет вам… экзекуция, — проводил я работу с личным составом.

Что-то похожее говорил всем этим парням Потапыч. Учил их. Но расслабились они без слова старого фельдфебеля. Туалет им подавай! Сразу же будет, если мы где точно остановимся хотя бы на два дня. А то покрывать всю Смоленскую…