Денис Старый – Солдат Отечества. 1812 (страница 9)

Мои штуцерники тоже не горели желанием лезть на рожон и делать хоть одно лишнее движение. Но, в отличие от гусар, казаков выбора у них не было — я их непосредственный командир. Многие с тоской посмотрели на Потапыча, ища в авторитетном старике защиты: мол, урезонь этого неуемного, не хотим мы бегать, и так через силу ноги волочим. Но старый лис Потапыч неожиданно оказался на моей стороне, молча проверив затравку на кремневом замке ружья.

— Осторожно там… — напутствовал старый солдат.

— Доложить тотчас же, не задерживаться, — неожиданно рядом оказался конно корнет.

А он еще тот плут, оказывается. Подслушивал, да держал меня на виду. Не глуп. Еще не бесил бы меня так… Унять бы мне свою спесь. А еще и относится нужно к положению не так, что я тут временно. Я надолго. И сражаться за Родину нужно. Точка! Иные интерпретации — ошибка.

Значит разведка. И что-то мне подсказывает, что мы увидим там то, мимо чего не пройдем. Вот чувствую это тем местом, которым недавно сидел на пне.

Глава 5

Между Несвижем и Минском

1 июля 1812 года

Пройдя немного, с версту, стало понятно, что я прав. Тут начинались поля, виднелись хутора, ну или деревеньки, с тремя-четырьмя домами с пристройками. Худыми домами, с крышами из сена, без остекленения. Ну так не в двадцать первом веке все же. Сейчас такие деревни, что они мало чем отличались от того, что было и сто, и двести лет назад.

— Идём к барскому дому, — приказал я вполголоса. — И чтобы тихо, как мыши!

— Ты, чай, обидеть нас хочешь? — глухо, одними губами процедил один из солдат.

Усатый. Имя его я, как назло, не вспомнил — как, впрочем, и многое другое, к чему теперь мучительно пыталась достучаться память. Он был невысокого роста, что для егерей считалось нормой, но коряжистый и сбитый, как дубовый пень, с постоянно нахмуренными густыми бровями. На его обвислых усах уже отчетливо проступала седина, хотя лет этому мужику вряд ли было больше тридцати пяти. Чёрные кожаные ремни егерской амуниции сидели на нем как влитые. Бравый вояка.

Между прочим, он тоже был младшим унтер-офицером. И в его колючем взгляде явно читался резонный вопрос: с какой стати он должен подчиняться какому-то?.. Да, собственно, такому же, как и он.

— Подчиняемся без слов, — жестко припечатал я, глядя ему прямо в выцветшие глаза. — Если есть кому что сказать мне поперек, то только после выполнения приказа.

Посмотрел на этого усача, тяжело перевел взгляд на остальных. Егеря угрюмо молчали, поправляя тяжелые патронные сумы. Ну, молчат — и ладно. Хотя, сдается мне, будь сейчас с нами старый служака Потапыч, этих скромных намеков на неправомерность моего командования не возникло бы в принципе. Увесистый кулак фельдфебеля такие тактические сомнения лечит мгновенно. Вдруг всплыли образы, как Потапыч, на вид добродушный мужичок, «воспитывает» выверенным ударом. Меня… моего реципиента.

Стало не по себе. Я нынешний мог бы и ответить.

Но полагаться на Потапыча нельзя. Авторитет придется завоевывать самому. На войне без этого никуда. Ну и чтобы «воспитательный» кулак не поймать.

Да уж… Назывались они, конечно, егерями — «лесными призраками», в переводе с немецкого — охотники. Но шли мы по лесу отнюдь не тихо. Мне вообще казалось, что, если в радиусе версты если хоть один сухой сук, хворостина, он непременно должен оказаться прямо под нашими сапогами, плечами, даже головами цепляли сухие сосновые ветки.

Хотя, если честно, мы — это и я тоже — были слишком громкими, в этом деле я сильно не выделялся? Изо всех сил старался переступать с пятки на носок, до рези в глазах вглядывался в землю, чтобы не цеплять валежник и сухие шишки, трещавшие так, что в ушах звенело. Но тесаки то и дело норовили звякнуть, амуниция предательски поскрипывала, нога находила ветки.

Мы крались вдоль леса, по самой опушке, чтобы сквозь густую крону и замшелые стволы не терять из виду ориентир. Может, потому и шумели, что-то и дело косили глазами в сторону барского дома, пытаясь сквозь листву рассмотреть пеструю толпу. Многочисленные пятнышки постепенно сливались в фигуры, становившиеся всё четче по мере нашего приближения.

Это были согнанные к барскому дому крестьяне. Их плотной, испуганной кучей сбили прямо у облупленных колонн барской усадьбы, построенной из дерева, но имеющей каменные колоны, а также частично обмазанной окрашенной глиной.

— Платон, — в какой-то момент со мной бесшумно поравнялся усач. — Там хранцузы.

Он коротким, привычным жестом указал чуть в сторону. Да, действительно. До двух десятков вражеских солдат топтались в стороне от мужиков, возле нагруженных крестьянских подвод и обозных лошадей. Синие мундиры, запыленные суконные панталоны, на высоких киверах тускло поблескивает латунь. Длинные граненые штыки примкнуты к пехотным ружьям и недвусмысленно направлены в толпу.

— Фуражиры, — сделал закономерный вывод я. Мародеры, узаконенные войной.

По мере приближения мы сбавили шаг и стали вести себя куда осмотрительнее. Адреналин мелкими, но обжигающими порциями начал поступать в кровь. Когда видишь живого врага на дистанции выстрела, это неудивительно.

В какой-то момент я жестом приказал остановиться. Двигаться дальше под прикрытием леса стало почти невозможно — граница деревьев забирала в сторону, и мы бы просто начали обходить усадьбу по широкой дуге. Кругами могли ходить. А прямо в сторону усадьбы раскинулся заливной луг. Трава там стояла не то что по пояс, а местами, наверное, и по самую грудь.

В голове мелькнула совершенно неуместная, гражданская мысль: какая же дикая бесхозяйственность! Некошеная трава, заброшенные, не расчищенные от подлеска поля… Впрочем, война всё спишет. Чуть поодаль от усадьбы жалось друг к другу небольшое стадо коров, голов с дюжину, а рядом овцы, четыре козы. Главный приз для изголодавшейся наполеоновской армии. Словно бы специально показывали врагу, какое именно мясо в их брюхах на ближайшие дни напитает энергией, чтобы больше убить русских.

— Сунемся — враз заметят! Возвращаться надо, хфицеру нашему доподлинно доложить всё, что высмотрели, — тихо, но настойчиво зашипел усач.

По всей видимости, он окончательно решил взять на себя роль то ли моего главного оппонента, то ли заместителя, сыплющего предложениями.

Впрочем, сказав это, усач выжидающе, даже как-то заискивающе посмотрел мне в глаза, ожидая команды. Правильно поступает, чертяка. Нам прямо сейчас открытые конфликты здесь совершенно не нужны — не хватало еще в разведке отношения выяснять.

Вот только приказ, который я намеревался отдать, в корне противоречил тому благоразумному отступлению, что предлагал усатый егерь.

— Ты, ты и ты, — я ткнул пальцем в троих бойцов, которые, как мне показалось на марше, шли по лесу чуть тише и ловчее остальных. — По-пластунски подберемся ближе. Услышим и увидим всё, что там происходит. Информации недостаточно. Надолго ли французы здесь?

— Как проберемся? — нахмурился усач, да и остальные егеря переглянулись в явном недоумении. — И что за зверь такой чудной — «энформация»? Что за «по-пластунски»?

Я внутренне поморщился. В нынешней ситуации, когда идет боевое задание, когда мы находимся в непосредственной близости от врага, внутри меня намертво срабатывал въевшийся профессионализм, свой лексикон. Автоматически запускались отработанные десятилетиями алгоритмы действий, всплывали привычные слова и термины. Мягко сказать, было чертовски непривычно на ходу переводить на язык девятнадцатого века то, что диктовало мне сознание военного из будущего. Да и не знал я особенностей местного говора.

Ну ладно, подобрал нужные слова, заменил термины. Странно, конечно, что они выражения «по-пластунски» не понимают. Пластуны-то на Кубани уже должны быть, особо обученные казаки-разведчики. Но сейчас точно не время устраивать исторический ликбез.

— На брюхе поползем, говорю, как змеи! Чтобы ни одна травинка не шелохнулась, — прошипел я.

Скепсис по отношению к моему решению, конечно, на лицах читался отчетливо, но, опять же, вслух никто не роптал. Может, потом, у костра, между собой и будут перетирать косточки мне, который слишком раскомандовался. И ладно бы в открытом бою, когда это право даровано офицером. Впрочем, ведь оно и сейчас даровано. Корнет четко приказал именно мне произвести разведку.

Мы поползли. И это было спасением, что трава на заливном лугу вымахала такой высокой. В какой-то степени, конечно, спасением: приминать эти жесткие, густые стебли своим телом оказалось адски тяжело. Зато хоть как-то скрывало те солдатские задницы, которые то и дело торчали над зеленью, когда проползали «бляхи», словно бы скошенные участки травы.

Будь мы на курсе молодого бойца в моем времени, если бы новобранцы вот так, отклячив зады, ползали «под обстрелом», то неизменно получали бы сапогом или палкой по филейной части. Чтобы наука выживания усваивалась прямо через боль.

В какой-то момент, когда заросли стали совсем уж непролазными, мы приподнимались полусогнутыми. Трава здесь стояла по самую грудь. Мы посматривали в сторону усадьбы, ненадолго ускорялись короткими перебежками, заодно проверяя, в правильном ли направлении двигаемся и не дали ли сильного крена в сторону от усадьбы.

Вскоре уже отчетливо стали видны понурые, опущенные головы согнанных крестьян. Чуть поодаль, в тени раскидистой липы, стоял небольшой изящный столик с плетеными стульями, вынесенный, судя по всему, прямо из террасы. За ним вальяжно восседал французский офицер, попивая скорее всего кофе из крошечной фарфоровой чашечки.