Денис Старый – Солдат Отечества. 1812 (страница 8)

— Что делать будем, ваше благородие? Может, всё же похороним павших? Сами молитвы над их головами прочитаем, как умеем, — не выдержал я в какой-то момент, когда еще два часа были пройдены и мы остановились на короткий привал.

При таком темпе мы не то что за отступающей армией Багратиона не поспеем — мы безнадежно увязнем в глубоком тылу французов. Что там делать? Разве что партизанить. Нет, тут иной дух и отношение к жизни нужно. Корнет все же привыкший к подчинению другому, быть младшим в бою, в офицерском собрании, в регулярных войсках.

Да и цель у нас была иная — выйти к своим. По крайней мере, наш корнет на словах не рассматривал никаких иных вариантов, кроме как идти на соединение со Второй Западной армией Багратиона.

— К Барклаю не хочу! — рассуждал корнет. — Не любят де Толли. Что это за отступления? Нет, я к Багратиону, к Орлу пойду.

Вот так… И я не был против. Даже сам подначивал. Где Вторая армия Багратиона окажется в ближайшее время, я примерно знал. Нам к Бобруйску, в сторону Могилева, но ни в коем случае не в город, который, пока мы подойдем, должен быть занят французами. А вот передвижение Первой армии Барклай-де-Толли было больше по прямой и угнаться сложно, да и не знал я… и болота там сплошные.

— Так на привале копать могилы? — настаивал я.

— Кто прочитает? Ты с солдатами говори. Там же свое это… обчество.

— Вашбродь, так я. Отходные молитвы знаю, выучил уже. Скольких похоронил, — моим союзником неожиданно оказался Потапыч.

А ведь раньше отказывался.

— В какой деревне и схороним, — все равно не решился корнет. — Или рядом с ней, чтобы христиане могли найти могилы и упригожить их.

— Вот то дело. А то не поймут православные, как оно. А если кто иной Богу душу отдаст? Так же, зверью на корм? Не по божьему это, — бурчал Потапыч.

Но оно может и правильно. Деревни-то где? Я бы похоронил в лесу. После, когда после войны заработал бы денег и дорогу проложил к памятнику…

Передвижение давалось невыносимо тяжело. Казалось, что час назад было сложно идти и ноги налились свинцом, но все познается в сравнении. Когда мы за восемь часов непрерывного хода (а по ощущениям — так и за все двенадцать) отмахали дай Бог семь верст — и это даже со скидкой на густой лес! — я понял, что мы обречены. С таким успехом можно просто сесть на пень и ждать, когда русские войска уже, наконец, погонят Наполеона прочь из России, чтобы выйти им навстречу.

Только лишь то, что и французам, или их союзникам будет не менее сложно и обнадеживало. Да еще и найти наши следы. Тут нужно понимать лес.

На бивак встали прямо в лесной чаще. Только что на небольшой поляне расположились.

— Ты чего не спишь? А ну-ка давай! — когда я крутился и уже как пару часов не мог сомкнуть глаз, спокойно, только-только похрапывающий, говорил сонный Потапыч.

Я не стал говорить, что под симфонию в исполнении волков не особо идет сон. Еще сочтет, что я что-то не так делаю, думаю неправильно. Нужно быть осторожнее. Если все спокойны, то и мне должно, а то еще скажут, что бес в меня вселился. И так порой могут словечки проскользнуть, что хоть под землю заройся.

Но этот хоровой вой почти рядом, а порой казалось, что в шагах ста… Нервы щекотало, конечно.

Но когда я понаблюдал, что остальным не по чем — некоторые ветераны храпели так раскатисто, что легко могли посоревноваться в громкости с серой стаей, — то пару часов все же подремал, тревожно, но все же.

— Ну так же нельзя, Потапыч! Кто проспал свое дежурство? — говорил я.

Три трофейных лошади были загрызены волками. А оставляли же караулы, чтобы следили за живностью, ну и за людьми.

— Да чего ж тебе болей всех нужно-то? Ахфицер так и тот…

— Кто? — жестко припечатал я, вставая. — Кто проспал?

— Казаки… их время было…

Хотелось пойти морду набить. Но тут не моя епархия. Хотя… как возможность будет вызвать бы из тех «дежурных» кого кулаками помахать, чтобы науку усвоили. Хотя…

— Станичники… вы не подчиняетесь, — и все же я отправился высказать свое негодование. — Но дозор кто проспал?

— А ты не шуми… своим обчеством разберемся. Не ахвицер, — одернул меня один из них.

— Таких… бить нужно, — сказал я.

Уже рядом со мной появились егеря, казаки подтянулись к своему переговорщику.

— А ты спробуй! — с вызовом ответили мне.

Был готов, но…

— А ну всем собираться на выход! — зычно, не таким уж и молодым голосом приказал корнет.

Мы еще попилили взглядом друг друга с казаком, но разошлись. Да, эмоции то мои праведные. Вот только к чему сейчас такое «воспитание» приведет? Еще бы корнет среагировал, да Потапыч. Или я неправильно отнесся к ситуации? А как же иначе?

Утро наступило серое, промозглое. Казалось, вставая с сырой земли, я был еще более разбитым и уставшим, чем накануне ночью.

Но мы стиснули зубы и вновь потащились вперед. А там уже проснуться в пути окончательно.

— Ты должен был дежурить под утро? Слушай, казак, нужно как-то разведку организовать, — вполголоса сказал я, поравнявшись с одним из казаков.

— Нет, не я… — явно соврал мне станичник.

— Да ты остынь уже, Платон. Кровь твоя горячая! — отчитывал меня Потапыч, когда я сделал очередную попытку узнать хотя бы того, кто неисполнителен.

— Лады… — принял я, успокаиваясь. — Но заметили, небось? Следов человеческих всё больше становится. И кострище старое мы прошли, и привал, возможно, охотничий. Я давеча даже срезанные ножом грибы приметил. Кто-то тут лисички собирал. Чернику-ягоду снимали, тоже видно это. Поселение где-то неподалеку должно быть.

— Ну так… как прикажет его благородие, так и пойдем поглядим, — уклончиво ответил казачок, разглаживая мозолистой ладонью куцую бороденку. Глаза его при этом хитро блеснули.

Ничего не было налажено. Мы шли вслепую, навстречу своей гибели. Без ума, арьергардов, разведки… точно нарвемся. Корнет понимал это, скорее всего. Но тут еще сложность была в его неопытности и неумении говорить с людьми. Казаки — они ведь сами себе на уме. И егеря не так уж и стремятся беспрекословно подчиниться.

— А ну, солдат, куда пошел⁈ — рявкнул я, заметив, как один из егерей, закинув тяжелый штуцер за спину, деловито направился в сторону густого орешника.

— Так по нужде… И это… ты чего? Чай не офицер! — простодушно отозвался боец, озвучивая эту железобетонную солдатскую причину оставления строя.

— Оправляться на привалах должно! В походе строй ломать не сметь! — процедил я, явно уже теряя остатки терпения.

Солдат насупился, пробормотал что-то нелестное в усы, но всё же втиснулся обратно в то жалкое подобие походной колонны, которое мы из себя представляли. И это, на минуточку, был егерь из моего родного десятка, где я по уставу имел право слова, после Потапыча, но все равно.

Еще шестерых линейных пехотинцев я тоже мог держать в узде — те хоть и тяготились тем, что им приходится подчиняться унтеру, но субординацию блюли. А вот с приданными казачками и тремя легкоранеными гусарами, которые терлись возле корнета и не отходили от него ни на шаг, была полнейшая вольница. Эти усатые герои всем своим видом старались продемонстрировать, что пехотной «мазуте» подчиняться не станут. Но в бою не подвели, что им в плюс. И сражались не на конях, пехотном строю.

В какой-то момент я быстро подошел к корнету. Ну в конце концов, должен же он понимать!

— Ваше благородие, чую, нет, знаю, что здесь должно быть поместье. Лес уже не такой дикий, видно, что его под расчистку рубили. Следы человеческие всё гуще, вон и колеи накатанные виднеются, — доложил я, улучив момент, когда пузатая бутылка у начальства всё же показала дно.

— Вот и славно! Тогда идем в усадьбу, хоть отобедаю прилично, — искренне обрадовался он, явно предвкушая барский стол с накрахмаленными скатертями, однако прозвучало рациональное. — Нужна разведка. А то придем… Бонжур месье, а там и кофия не сварят.

— А ежели в поместье французы уже обитают? Вернее, их фуражиры. Что скорее всего так и есть, ваше благородие, — подхватил я его мысль, которая была, собственно тождественна с моей.

— Ну-у… да, — многозначительно и протяжно изрек он. — Сходи! Да прознай, кто тут хозяин. Если фамилия не литвинская, ни польская, так и хорошо. Ну и осмотритесь. Надо же, в пылу боя и не упредили, что телегу с припасами увели мещане… У нас нынче провианта почитай, что не осталось. Может все же и кофий выпью.

«И хруст французской булки… тебе в шею багетом» — подумал я, не понимая все же настроения командира и его намерений, ну кроме того, чтобы идти на соединение с Багратионом.

Стержень в нем чувствуется, но явно же расслабился. Но все равно… бесит. В будущем даже офицеру можно было дать совет, если имелся свой опыт и логика. А тут… А как это чувствовать себя представителем подлого сословия? Подлого? Никогда не был особенно за большевиков, хоть и считаю себя советским человеком, а сейчас… Никак я не могу смириться со своей долей.

Больше я ничего не спрашивал. На меня и так уже зло зыркали. Я — унтер, понятно. И младшие унтеры были и среди егерей, и среди представителей линейной пехоты. Но все они безынициативные, солдат вовсе не заботит, что происходит и к чему это может привести. Так что я тут, как бельмо на глазу, как темнокожий в рязанской семье. Вроде и свой, но есть нюанс и вопросы к маме.

— Пошли, братцы, сходим в дозор, — хмуро бросил я своим егерям. — Ни на кого тут положиться нельзя. В конной рубке все лихие, а как пехом в лес сунуться — так гнилые. Ну или просто не хотят ничего делать без приказа.