Денис Старый – Солдат Отечества. 1812 (страница 21)

Куркули. Так назвала бы таких людей моя бабка — те, что умеют припрятать ресурсы только лишь для себя. Хотя и у нас было что припрятать. Часть того обоза, который мы все же по большей части отправили обратно в поместье, была нами, как я считаю, по справедливости взята себе.

Ну и собственно, некоторые съестные запасы, которые нас выручали и будут выручать на протяжении всего нашего продвижения к Второй русской армии. Пара мешков сухарей, несколько окороков, да фляга доброго спирта, что согреет в студеные ночи.

Корнет, подойдя к нашему костру, бросил на тлеющие угли несколько сухих веток. Искры взвились вверх, ненадолго осветив его юное, но теперь уже серьёзное лицо. Он посмотрел на всех, собирая взгляды, а затем произнёс:

— Братишки, нам нужно выручить из плена… из того военного лагеря, который находится в шести верстах… одного человека. Офицера.

Потапыч с удивлением довернулся в мою сторону, чуть было не соскользнув с поваленного дерева, на котором сидел. В его глазах читалась смесь недоверия и некоторого раздражения.

— Плут наш корнет… — пробасил он, почесав заросший подбородок. — Сперва ко мне обратился. Я отказался. Нашел иного, кто не откажет…

Тут же все взгляды, до этого прикованные к корнету, или в поиске, куда же это запропастилась Аглая, обратились в сторону старого служаки. Тишина наступила мгновенно, только треск костра нарушал её. Солдаты, что только что пели, замерли с полуоткрытыми ртами.

— А что, глазенки выпучили? — Потапыч обвел их взглядом, полным превосходства и усталой мудрости. — Коли приказ поступил бы, я б и в такие дни отказывался. А меня попросили, спросили. А я и сказал, что нет… Куда ж мы полезем, в самое логово змеиное? Да еще ночью. Французские, ну пусть прусские, лагеря не шутка, там стража, дозоры, каждый куст шепчет о смерти.

— А я полезу, — решительно сказал я, вскочив на ноги. В груди что-то сжалось, адреналин уже разливался по венам. — И не будет там кустов смертельных. Они тут, на наших землях, чувствуют себя в безопасности.

Тут же егеря и пехотинцы заёрзали, а их зеньки, до этого удивленно уставившиеся на Потапыча, теперь выпучились в мою сторону. Их взгляды метались между мной и Потапычем, между безрассудной отвагой и горьким опытом.

— Кто со мной, братья? — Голос мой окреп, я чувствовал, как слова обретают вес. — Или потом скажут, что мы смотрели, как в плену мучаются православные, а для этого ничего и не сделали? Со славой хотим прийти к генералу Багратиону, кабы и рублём нас наградили, или приползти, как те побитые собаки, что хвосты поджали? Мы же не за тем прошли столько дорог, чтобы в итоге сдаться перед страхом!

— А ты словами-то не кружи, Платон, — впервые так строго и решительно сказал Потапыч в мою сторону, его голос был низким, не по нраву мои слова. Он медленно встал. — Ещё неведомо, за что по голове погладит, а за что по спине шпицрутеном согреют. Не всякая доблесть одинаково ценится, а смерть впустую — глупость, а не подвиг. Помни об этом, юнец.

— Дядька, ты не перечь мне, — ответил я, не уступая ни на йоту. — Никто не пойдёт — так я один схожу, ибо слово я уже своё дал. И перед господином корнетом, и, что важнее, перед собой.

Молчание повисло в воздухе, напряженное и звенящее. Один из пехотинцев, усач с повязкой на голове, который всегда молчал и слушал, подал голос, его вопрос прозвучал словно выстрел в тишине.

— Ты что, в офицеры метишь, Платон?

— В честные русские войны мечу, — ответил я ему, глядя прямо в глаза, без тени колебания. — Да бить супостата, где увижу, если только не глупость это. А там русские люди! Их можно спасти!

Установилась пауза. Вновь все глаза и взоры были обращены в сторону Потапыча. Он медленно обвел взглядом всех, кто собрался у костра, словно оценивая каждый вопрос, который мог прозвучать.

— Глазёнки свои поломаете, — через некоторое время сказал он, его голос был глухим, но не лишённым какой-то усталой заботы. — Сам я, думаете, в том перечислении не буду? Буду. Но не пойду. Вот это вот ползать, как ты, Платон, в той усадьбе, — это не по мне… Срака старая, подниму, так и не отпущу. Буду ползать только седалищем кверху.

Все дружно заржали, как те кони, — громкий, искренний смех, разрядивший напряжение. Даже казаки, до этого державшиеся в стороне, как-то завистливо посмотрели в нашу сторону, словно желая присоединиться к общему веселью.

— Ну, тогда я пойду с тобой, — неожиданно, от кого и не думал такое услышать, сказал Усач.

Тот самый, что недавно задал вопрос об офицерстве, теперь смотрел на меня с новой решимостью.

— Ну, таким мы уже ползать привычные, — подхватили остальные бойцы, те самые, которые некогда со мной ходили на разведку в усадьбу. Их голоса звучали бодро, в них чувствовалась готовность к приключениям.

— Добро. В сторонку отойдём, — сказал я и тут же встал, показывая направление, где эта самая сторонка находится — за небольшим скоплением кустов, подальше от глаз любопытных.

Зайдя за кусты так, чтобы поменьше любопытствующих глаз нас смущали, я начал небольшое представление. Это была не просто тренировка, а некий ритуал, который должен был сплотить нас и показать, что я не просто зову их за собой, а знаю, как действовать.

— Вот у костра сидит враг… И не думает, что на него нападают. Как его изничтожить? — менторским голосом, словно бы принимая экзамены у студентов, говорил я.

Молчание мне было ответом. Мои бойцы смотрели на меня, ожидая продолжения. Они ждали не просто слов, а демонстрации.

— Ты, Платон, не к тому обратился, — сперва услышал я голос, а потом словно бы медведь, пробирающийся сквозь чащу, послышался треск и шелест кустов. Из темноты вышел один из казаков. — Такая подлая служба — это наша казачья.

— Да, Платон, лучше казаков со спины никто не нападёт, — зло пошутил усач, но тут же изменился в лице, когда казак схватился за саблю, обнажая её на несколько дюймов.

— Давайте шутки шутить будете тогда, когда мы дело сделаем, — сказал я, становясь между ними, мой голос был твёрд. Затем я обратился к казаку: — Ну, покажи, на что ты способен. А ты, — я указал на Усача, — садись спиной к нам.

Подопытный нехотя, но он это сделал, усевшись на землю спиной к казаку. Казак усмехнулся, его глаза горели азартом. А потом отошёл в сторонку и вполне лихо подполз, так что, может быть, и я лучше бы не сделал. Двигался он бесшумно, как тень, словно сливаясь с землёй. Резко, чуть приподнявшись, он не ножом, а взяв небольшую палочку, одной рукой закрыл рот усачу, а другой стал бить ему этой палочкой в печень. Раз… два… пять раз…

— Бам! — жёстко с кулака прилетело казаку. Тот откатился на метр, я тут же стал между ними, преграждая путь.

— Тебе, — жёстко сказал я казаку, который уже поднимался и смотрел так, словно бы видел перед собой француза, который только что лично спалил целую казачью станицу. — Хватило бы и того, чтобы ты показал, а не лупил палкой. Не нужно показывать зверства, достаточно продемонстрировать умение. А тебе, — я повернулся к Усачу, — я же сказал «спиной к нам». Нечего было выкручиваться. Откуда такая реакция? Учись сдерживаться.

Оба горячих парня, поворчав, пожали друг другу руки и даже обнялись. Прямо по-мужски получилось. Считай, что подрались, а потом после драки остались друзьями. В их глазах заиграло уважение, словно мой удар, хоть и был неожиданным, показал им, что я не просто говорю, а могу и показать, и остановить.

— Готовьтесь к вылазке! Вот там, ночью и покажете, какие вы воины, — сказал я.

Да… и мне нужно будет показать, какой я… Волнительно, если уж быть откровенным. Идем словно палкой ворошить осиное гнездо. Крепко думать нужно, как от этих ос потом сбежать.

Глава 11

Юго-Восточнее Минска, неподалеку от Бобруйска

10 июля 1812 года

Разведка, которая была проведена ранее нашими егерями и казачьими дозорами, указывала на то, что особого контроля за пленными оккупанты, а это были явно прусаки, не осуществляли. Их лагерь, по всей видимости, был временным, разбитым наскоро, и они не ожидали нападения или попыток побега. Прусские солдаты были известны своей педантичностью, но сейчас, в глубоком тылу, они, видимо, расслабились.

А может потому еще пресловутой дисциплины не было, что пруссаки тут вынуждено. Хотя это их и не на грамм не оправдывает. Но должны же они чувствовать укор чести, что русские проливали кровь за Пруссию, что они впервые не дали Наполеону победить с явным преимуществом при Прейсиш-Эйлау. А тут… пришли такие «легион СС». Вот как ни крути, но у меня постоянно всплывают ассоциации со Второй мировой войной.

Точно мы не знали, но догадывались, что непосредственно линия соприкосновения между французской и русской армией уходила далеко. Хотелось бы, чтобы не дальше, чем на тридцать вёрст, но это только лишь наши хотелки. На самом деле, ещё как бы не сто вёрст пилить до того места, где кипели настоящие бои и где можно было найти основные силы русских войск. Это означало, что мы были в глубоком тылу противника, что делало нашу задачу еще более рискованной, но и давало некоторый шанс на успех, если действовать быстро и бесшумно.

Партизан не наблюдалось. Такого массового явления, как окружённые русские военные части, пробиравшиеся к своим, тут тоже не было. Не сорок первый год. Так чего же опасаться каких-то нападений в тылу? Видимо, прусаки рассуждали именно так, и это играло нам на руку.