Денис Старый – Солдат Отечества. 1812 (страница 20)

Ко мне, но и к Потапычу. С дедом понятно. Но я… Хотя о чем это? Вон, в гражданскую войну за советскую власть полками и даже дивизиями командовали юнцы. И ничего, выиграли же большевики, значит слушали недорослей, которые скорее были старше не по годам, а по разумению своему, многим другим фору дали бы.

Мы остановились у раскидистого дуба, чьи большие листья дрожали на ветру, а под деревом было все изрыто. Кабаны жёлуди искали, а может и трюфели. Никогда не любил эти грибы, так что аппетиту не прибавилось. Впрочем, этого добра, почти что голода, и без того хватало. Хотели есть, но даже больше отдохнуть.

И я вот так лег бы, и как герой нетленки Льва Толстого Андрей Болконский, наслождался бы небом, пусть — и слава Богу — не Аустерлица; листьями дуба. Так нет же, вызвал меня к себе корнет. И я догадывался, зачем. И не сказать, что был в восторге от догадок.

Лошади устало фыркали. Корнет, сняв кивер и почесав затылок, тяжело вздохнул.

— Платон, ты понимаешь, что гусарский полк на этом направлении был только один? Это мой гусарский полк, Ахтырский. Значит, там может быть тот офицер, с которым я преломлял хлеб… И он… я знаю его, я должен его спасти с плена.

«Преломлял хлеб, а еще и звенел бокалом вина, а потом и водкой, что ж скрывать», — добавил я про себя, вспоминая не один офицерский вечер, которые видел в прошлой жизни, читал о них, времен войны 1812 года. Его слова, хоть и наивные, отдавали искренней, неподдельной привязанностью к боевому товарищу, что была так характерна для русского офицерства.

Ночная разведка прошла неплохо. Мы поняли, и кто рядом с нами расположился, и что этот полк сильно оттянулся на запад от остальных сил вторжения наполеоновской «армии народов». Пруссаки. И конечно же я рассказал про то, что мы видели пленных. Я описал одного из них, гусара, тоже ахтырца, как и наш корнет.

На свою голову сделал это… Он уцепился в меня словно клещ и не отстает.

— Ваше благородие, — некоторое время подумав, начал говорить я, глядя ему прямо в глаза. Ветер трепал светлые волосы корнета, а он и не обращал внимания, раньше бы головной убор бы надел, волосы — фетиш офицера, всегда причесаны должны быть. — Признаюсь честно, если бы не это ваше человеческое, правильное по-христиански обращение ко мне, когда вы не гнушались ни словом добрым, ни куском хлеба поделиться, то я бы долго задумывался, стоит ли его исполнять…

Глаза корнета сузились, а на лице промелькнуло недовольство. Он явно не ожидал такой откровенности от младшего унтера.

— Подчинение, младший унтер-офицер! Ты забыл об этом? — его голос стал резче, но в нём всё ещё не было той откровенной надменности, что свойственна иным молодым дворянам.

— Ни в коем разе, Ваше благородие, — поспешно, но с достоинством ответил я. — Но ведь можно пойти на выручку вашего товарища и не выручить его, а только усугубить положение. А мы столько с вами прошли — и голод, и холод, и встречи с французскими фуражирами, когда каждый солдат был готов вцепиться в горло за последнюю крошку сухаря… уж простите, подчинение, конечно, есть. И даже скажу так: вы завоевали уважение среди солдат и даже казаков, что казалось и немыслимым с их-то свободолюбием!

Это было приятно слушать нашему командиру, и я посчитал, что словно тот Потапыч, сумел сыграть на нужных струнах души корнета, что он послушает меня. Но…

— Ты должен его привести мне… Прошу. И более не вынуждай ВОТ ТАК просить тебя.

Тут что-то очень важное и личное. И корнет, Карл Иероним Лерон, как звали офицера, не отступит. Тут или сильно поссориться и даже быть арестованным, или пойти и вызвали того ахтырца из плена. Ну или попытаться это сделать.

— Говорю с тобой, и словно бы не с солдатом, а с офицером… — Его взгляд устремился куда-то вдаль, туда, где, видимо, рисовал себе картины будущих подвигов и награждений. — Уверен, оценят наш подвиг и поставят меня как минимум командовать ротой, а то, может, и батальоном! А я найду с кем поговорить о том, чтобы тебя быстро приняли экзамен на офицерство…

И все же в нем было немало чего от мальчишки, мечтателя, что искренне верит в справедливость и немедленную награду за доблесть. Меня же жизнь, или, быть может, не только она, учила, что не стоит ждать благодарности даже за самые благие дела, особенно на войне. Ну, может, время сейчас такое, и я не совсем правильно рассуждаю, честное. А что насчёт офицерства…

Мои познания в армейских порядках и не только, были куда шире, чем того можно было ожидать от простого унтера. Я знал, что да, были исключения, когда недворяне становились офицерами, и любой офицерский чин сразу же давал личное дворянство. И для этого кое-что у меня есть. Кое-что, что могло бы открыть двери, закрытые для многих. Но точно не все, что нужно.

— Ваше благородие. Я сделаю это. И не потому, что вы обещали поспособствовать… Вы попросили… поэтому, — сказал я, прежде чем погрузиться в собственные размышления.

Он хотел, это было видно, обнять, но остановился, сделал вид, что что-то его увлекло, пошел «наводить порядок».

— Ты благородный человек, — сказала Аглая, почти неожиданно появляясь на месте, где только что был корнет.

Я заметил, что она рядом, подслушивала, прячась за сосной. Сосной… Это молодое тело влияет даже на то, что в присутствии девушки и название хвойного дерева наделяется пошлым значением.

Но я кремень… Вот только, может это и привлекает более всего девушку. Она со мной периодически кокетничает и сильно нервничает потом, что я не у нее ног.

— Подготовь мне, Аглаюшка, на пятерых на три дня сала, да сухарей, займись делом, — сказал я, почти что прогоняя девушку.

Рядом с ней не о сложной операции думать начинаю, а об сосне… и как к ней прижать могу. Может и сделаю это, но потом. Казаки точно ночью горло перережут, случить такое. Аглая уже в отряде живет по принципу: «И сам с ней не буду, и другим не позволю». Хотя вряд ли правило распространяется на корнета. Но он как будто и не понимает этого.

Что до Аглаи, то очень смешанные чувства. Ну не так смотрят на дам, чтобы с ними искренне желать заниматься грехопадением. Но… она красотка и словно бы, да простят меня все дамы, да и сам чтобы себя простил, как «на мясо» смотрю. Нельзя так.

Давить эти млятские гормоны нужно внутри себя. Я — взрослый человек и глупостями не занимаюсь. Я не продаюсь похоти, а умом и рассудком выбираю. С кем и как. И не с Аглаей! Точка!

Эка я грозный и принципиальный в своих мыслях. Ну-ну… посмотрим.

И чтобы выветрить из головы Аглаю, я подумал об офицерстве.

Первое, о чем могли споткнуться любые солдаты, мечтающие об офицерстве, — это грамотность. Как я понимаю, она должна быть не просто на том уровне, чтобы уметь написать свою фамилию и имя. Офицер должен был читать рапорты, писать донесения, разбираться в картах, понимать военные уставы и, возможно, даже бегло читать на французском, чтобы хоть как-то ориентироваться в захваченных документах или допросах.

С этим, как я думаю, у меня было все в порядке. А чего не доставало, то уверен, что смогу быстро подучить, ведь мозги мне достались неплохие. Осознание, которое в них вселилось, уже имело за плечами такой багаж знаний, который, если я правильно только поведу себя, вполне мог удивить и даже отучившихся в высших учебных заведениях дворян. Я чувствовал себя энциклопедией на двух ногах, готовой раскрыться в нужный момент.

Ещё что должно быть обязательно — это личная воинская доблесть. В этом уже можно было споткнуться. Пусть корнет летает в облаках и думает о том, что наши подвиги будут обязательно учтены. Я бы не был в этом категорически уверенным. Война — это не театральная сцена, где каждый герой получает свою аплодисменты. Чаще всего доблесть растворялась в хаосе боя, или её приписывали тому, кто оказался ближе к начальству, или тому, у кого был более громкий голос, чтобы заявить о себе. Я знал, что храбрость, как и справедливость, часто слепа, и только по счастливой случайности или покровительству сильных мира сего она получает своё должное.

А вот еще один фактор — выслуга лет — и вовсе тормозил мое вероятное офицерство. Для того чтобы считаться старослужащим, мне было очень далеко — это лет пятнадцать, если не двадцать службы. В регулярной армии для простолюдина это был путь в ад, медленный, мучительный подъем по лестнице чинов, где каждый шаг давался кровью и потом, и редкие счастливчики доживали до офицерского чина, если вообще доживали. Такова была суровая реальность 1812 года.

— Я сделаю всё, что от меня зависит, — сказал я, до того ещё раз подумав.

Не кому-то, себе. Мой голос звучал твёрдо, без тени сомнения, хоть внутри и кипела борьба между прагматизмом и неожиданно проснувшимся чувством долга.

Я вернулся к костру. Сумерки сгущались, воздух становился колючим, и аромат дыма смешивался с запахом сырой земли и хвои. Вокруг одного из двух костров сидели наши егеря, их голоса, хриплые и усталые, тянули что-то заунывное, старинное, о горькой доле солдатской.

Им подпевали пехотинцы, низкие голоса которых придавали песне еще больше тоски. Казаки, как всегда, держались несколько поодаль, вокруг своего собственного костра, и оттуда то и дело ветерок приносил нам дразнящий запах жареного сала, шипящего на углях.