Денис Старый – Солдат Отечества. 1812 (страница 22)

Нам с одной стороны повезло, с другой — это было ещё своеобразное испытание, когда ветер дул в нашу сторону. Нас не должны были почуять кони, которые под усыпным контролем… Именно что усыпным, ибо трое прусаков сидели на пучках вырванной травы и спали. Картина была поразительной: молодые парни, почти дети, мирно сопят, забыв о дозоре.

Или разговор, что во все времена в немецкой армии был главенствующим правилом порядок, не совсем точная информация, либо это не совсем те немцы, а настоящую прусскую армию ранее разгромили французы. Спящие парни были молодыми, по мне так и вовсе детьми.

Где-то весело шумели немецкие унтер-офицеры, жаря на железных прутьях умопомрачительно пахнущее мясо. Запах был настолько аппетитным, что даже сквозь всю опасность, что-то внутри меня ёкнуло, напоминая о голоде.

Я указал рукой, что мы ползём дальше и не трогаем спящих. Они именно спали, а не дремали, поэтому спокойно мы смогли проползти мимо в полевой лагерь прусаков, не привлекая внимания.

Русских пленных держали в загоне, как скот. Хотя какие-то то ли одеяла, то ли разрезанные шерстяные ткани им дали, и опять же — все спали. Особенно если целый день на воздухе и утомиться физическим трудом, да ещё и явно же недоедать, конечно, спать хочется. Их сон был глубоким, тяжёлым, сродни забытью.

Тут же, рядом с загоном, располагались две палатки. Утренняя разведка помогла нам понять, что в одной палатке сидят те, кто должен смотреть за пленными, а в другой — три офицера, уже русских. Вот к ним относились совершенно иначе. По крайней мере, я видел, как прусские солдаты прямо на подносах несли еду для русских офицеров. Сословность во всей своей красе проявлялась даже в условиях плена.

Не скажу, что мы передвигались тихо, но явно не громче смеха и разговоров метров в пятидесяти от нас, возле того места, где начинались тремя рядами палатки оккупантов. Общая беспечность врага была нашей лучшей маскировкой.

— Наша цель только офицеры… — сказал я шёпотом, убеждаясь, что каждый из моих людей услышал и понял.

Удивительно, как просто у нас получилось подойти к тем палаткам, что расположились прямо возле загона для людей. Весь лагерь казался погружённым в сонное оцепенение, нарушаемое лишь редкими смешками и треском костров.

Казалось, что дело уже практически сделано, оставалось только разбудить русских офицеров и увлечь их за собой. Но тут…

Неожиданно полог одной из палаток распахнулся, и на прохладный ночной воздух вышли два прусских унтер-офицера. Они, видимо, направлялись к месту, где жарили мясо, или просто вышли по нужде. Замерли, осматриваясь, и в их движениях уже читалась некая настороженность.

Я поднял руку, указывая на них. Два казака из тех, что пошли с нами на это дело, тенями мелькнули к врагу. Все успели что-то почувствовать, начали разворачиваться, но тут же получили синхронно, будто бы и не людей резали, удары в шею. Два удара, а потом ещё и под рёбра — для верности. Казаки подхватили падающие тела и аккуратно, словно любимую женщину, опустили на пожухлую траву. Ни звука, ни стона.

Усач с тремя егерями ворвался в палатку, и оттуда послышалось недоумение на немецком языке: «Wer seid ihr? Was macht ihr hier?» — кто мы и что мы тут делаем. Вот если бы он закричал сразу, оценив обстановку, дело было бы иначе. Его растерянность дала нам драгоценные секунды.

Я уже заходил в палатку с русскими офицерами. Внутри было темно, только тусклый свет проникал через щели в полотне.

— Ваше благородие, господа офицеры, просыпайтесь! — тормошил я каждого из трёх, стараясь говорить достаточно громко, чтобы они услышали, но не слишком, чтобы не поднять шум.

— Вы кто такие? — быстрее всех сообразил и подобрался Капитан, его глаза уже осматривали меня, пытаясь понять происходящее. В его голосе была смесь настороженности и надежды.

У них даже знаки отличия не были сорваны. Это говорило о том, что прусаки, хоть и держали их в плену, всё же соблюдали некие правила ведения войны в отношении офицеров.

— Пришли вызволить вас, — сказал я, стараясь придать своему голосу как можно больше уверенности.

Все трое уже сидели и смотрели на меня сонными глазами, а один — такими испуганными. Тот самый гусар, который был сослуживцем нашего корнета. Я считал, что только за ним мы и пришли.

— Вы что, кого-то убили? — спросил капитан, его голос звучал резко.

— Да, ваших надзирателей, — сказал я, и этот разговор мне уже не нравился. Слишком много вопросов, слишком мало дела.

— Уходите немедленно, — сказал поручик после того, как он переглянулся с капитаном. — Мы слово чести дали, что не уйдём.

Египетская сила! Да что ж за хрень такая?

— Вы ещё присягу давали русскому государю! — не выдержал я и зло вымолвил.

— А ну, солдат, развернулся и пошёл! — прошипел капитан, его тон не допускал возражений.

— Господин поручик, меня послал к вам господин… Что мне ему ответить, что вы остаётесь верны своему слову чести? — спросил я у третьего, того самого товарища нашего корнета. Это был последний шанс.

Он замялся, но потом твёрдо произнёс:

— Долг сильнее… Тем паче что я давал слово чести служить до смерти.

Два других офицера уставились на поручика как на ничтожество. Было видно, что тому неприятны такие взгляды, но он тут же встал и подошёл к выходу из палатки.

— Что встал, унтер? В моё распоряжение поступаешь, — жёстко и пренебрежительно фыркнул поручик, уже выходя из палатки.

— Так точно, Ваше благородие, — сказал я, хотя весьма хотелось дать хорошую оплеуху этому типчику. Признаться, и двум другим офицерам тоже хотелось дать, чтобы они немного пришли в себя. Что за нахрен «слово чести» не бежать из плена? А как же служба? И ведь видно, что они не трусы какие, чтобы жить в тёплой палатке с обильным питанием и благодарить бога, что не приходится кровь проливать.

— Что ж, уходите. Бог вам судья, что вы нарушаете данное слово. Мы не будем поднимать крик, — сказал капитан, отворачиваясь.

Еще бы… Это уже было бы явным предательством.

— Впрочем, господа, да, вы правы, — сказал тот, о спасении которого просил наш корнет.

Стал и не пускает меня из палатки. Тут еще и вся обстановка… Спешить нужно. И то, что я не понимал, как можно оставаться в плену, даже если и слово дал, если твои товарищи прямо сейчас умирают на поле боя, если твое Отечество в опасности. Сидеть на заднице мирно? Мол, слово дал? Кому? Врагу, который свои слова не сдержал? Пусть Тильзитский мир между Россией и Францией и без того трещал по швам. Но факт — они нарушили его открыто, пришли завоевывать нас.

Я думал, мне придётся даже подтолкнуть поручика, чтобы он быстрее зашагал прочь. Он как будто бы и нарывался на это, остановился у выхода из палатки. Злость меня обуяла.

— Да как вы смеете! — громко, сильно громко сказал он.

Не так я толкнул его, как он возмутился и прямо выпал из палатки.

«Что за спектакль?» — подумал я, предполагая, что придется или силой тащить поручика, или оставлять.

— Не смейте меня бить! — громко сказал поручик.

А ведь я только чуть было не спотыкнулся об него. Хочет, чтобы показался чистеньким? Мол, что слово нарушает вынуждено, под напором дикого младшего унтер-офицера? Да плевать мне! Любой ценой нужно выполнить приказ и сохранить своих людей.

Так что я был готов еще и откровенного пинка под зад дать этому, с позволения сказать, офицеру, но тот… как дал старт, словно лось по кукурузе, побежал в сторону леса, не замечая никаких препятствий.

— Клоун! — вырвалось у меня.

Тут же всполошились все прусаки, которые только что веселились у костра. Крики, топот, звон оружия извлекаемого — лагерь оживал.

— Уходите! Уводите офицера! Я уйду с тройкой, как по второму плану. Готовьте прикрытие. Ефим со мной, — скомандовал я, не теряя ни секунды.

Ох, и несет меня нелегкая на приключения. Вот только в кино одно, а тут можно так «наприключаться», что и совсем-совсем мертвым стать. Но разве же это должно остановить меня?

Я посмотрел на то, в каких скотских условиях держат русских богатырей. Сердце защемило. Свои… а русские своих не бросают. Тем более, что сейчас я видел в этом смысл и для успеха всей операции.

— Уходите! — кричал я, нанося сильнейший удар по одному сонному пруссаку, который дремал у входа в «загон» с людьми. — Православные, бегите в лес и дальше прямо…

— Бах! — разрядил я один из своих пистолетов в бегущего пруссака.

Тут же, Ванька, бывший рядом со мной, лихо, с остервенением, стал ломать загон. И успешно. Не сразу, но к нему присоединились проснувшиеся трое русских воинов, оказавшихся в плену. Руки их были связаны, но они грудью, падая телом на доски и бревна, разрывали не самую прочную конструкцию.

Еще пруссак… Он был не один, двое его товарищей остановились и спрятались за грубо отёсанными досками загона, даря немного времени.

Я открыл «загон», я разрубил веревки, которыми были связаны люди. Все… дальше спасение пленных — дело самих племенных. Хотят ли они таковыми и оставаться, или долг свой перед Отечеством выполнить? Да и вообще… как скот содержатся.

— Бах-бах! — прозвучали два выстрела.

В это время мимо меня пробегали русские воины, желающие сбежать из плена. Один из них был сражен ружейной пулей пруссаков. Потом еще выстрелы, я видел, что трое русских воинов остались лежать между «загоном» и лесом.