Денис Старый – Прошка-Паровоз 3 (страница 8)

— Что⁈ — она нервно рассмеялась, глядя на меня со смесью восхищения и ужаса. — Что ты сделаешь? Убьешь его на дуэли? Тогда на Сахалин отправят по этапу. Умрешь сам? Как Ромео и Джульетта? Или ты, уличный босяк, даже не знаешь этой пьесы Шекспира⁈

Я усмехнулся, сделав шаг к ней:

— Я ли не знаю? «Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте…» Может, я и не процитирую ее целиком прямо сейчас, но обещаю: я обязательно почитаю тебе Шекспира. Когда мы будем абсолютно одни. И будем так же страстно целоваться, как минуту назад.

— Хлясь!

Звонкая, жгучая пощечина прилетела мне точно по наглой физиономии. Моя голова мотнулась в сторону, а на щеке моментально расцвел красный след от ее тонких пальцев.

Я не дрогнул. Лишь медленно расплылся в улыбке. Пощечина была звонкой, хлесткой, но явно не в полную силу. В ней не было обжигающей ненависти. Это был удар женской растерянности — отчаянный жест той, что уже полыхает огнем страсти и, возможно, даже любви, но панически не понимает, что с этим делать.

— А теперь уходи… Я тебя очень прошу. Пожалуйста, уйди! — сбивчиво прошептала она, отворачиваясь.

— Уйду. Если ты пообещаешь, что придешь ко мне в номера «Астории», — спокойно произнес я.

— Хлясь!

Вторая пощечина прилетела незамедлительно. На этот раз по другой щеке и куда злее.

— Я понимаю, как это звучит. Понимаю, что ты не такая, да и я не из тех, кто ищет дешевых интрижек, — я мягко, но непреклонно перехватил ее запястье, не давая нанести третий удар, и заглянул прямо в глаза. — Но я хочу с тобой разговаривать. Читать тебе стихи. Спорить! К слову, я докажу тебе, что Шекспир украл некоторые сюжеты своих пьес. Но где мы можем об этом поговорить? Где⁈ В городском парке? Возле фонтана? Там сплетен будет еще больше. Я могу прийти в твой дом — поверь, у меня хватит рычагов, чтобы договориться с твоим отцом. Но что это будут за посиделки? Чинное чаепитие, где мы даже посмотреть друг на друга так страстно, как смотрели только что, не сможем.

Я отпустил ее руку и сделал шаг назад, давая ей пространство.

— Я не зову тебя к пошлости, Элла. Я зову тебя туда, где мы сможем побыть без свидетелей. Где я смогу просто смотреть на тебя. Я не могу наговориться с тобой. Ты — единственный человек в этом проклятом городе, с кем я вообще хочу говорить.

Я плел словесную вязь, вкладывая в нее всю свою искренность и напор. Правду говорят: женщина любит ушами. Но дело тут не в банальной лести. Природа женщины такова, что она сомневается гораздо чаще и глубже мужчины. И если она уже испытывает к молодому человеку симпатию, ей страшно сделать шаг. Ее нужно убедить. Своим голосом, своей уверенностью мужчина должен доказать ей, что ее выбор правилен. Что она всё делает так, как нужно. Для этого эволюция и создала женский слух и мужской речевой аппарат.

Через десять минут я выходил из здания школы.

Выходил? Нет, я буквально летел. Мне стоило колоссальных, титанических усилий заставить себя идти размеренным шагом, а не скакать по ступеням крыльца. Больше всего на свете мне хотелось прямо сейчас подпрыгнуть, дотянуться и хлопнуть ладонью по стеклянной колбе электрической лампы, что, как великое сокровище, висела над входом. А вырвавшись на улицу, мне пришлось до боли стиснуть челюсти, чтобы не заорать во всё горло от переполняющего меня восторга.

Я не хотел душить в себе это щенячье, искристое чувство. Моя прежняя, стариковская сущность, запертая в этом теле, никогда бы не позволила себе подобной слабости. Старик бы всё рационализировал, обдумал риски и убил бы радость. А вот мое новое, молодое тело брало свое. Юность прорвалась наружу и показала мне, что значит по-настоящему радоваться жизни. Что значит ощущать абсолютное, ничем не замутненное счастье от того, что красивая девушка ответила на твой поцелуй.

А что до всяких Аркадиев… Да пошли они к черту.

Возможно, это было крайне опрометчиво с моей стороны, но я, признаться, уже начал путаться в своих врагах и недоброжелателях. Одной угрозой больше, одной меньше. Не думаю, что этот ревнивый ухажер сможет доставить мне больше проблем, чем тот же бандит Буримов. Вряд ли Аркадий пойдет на открытое столкновение, конечной целью которого будет моя смерть. Кишка тонка.

А с остальным — разберемся.

Калуга.

19 мая 1887 года

Это было предельно странно, но завод два дня не работал. Нет, диверсий не было, но руководство, нынче это Николай Иванович, принял такое решение. Все руководство будет на похоронах у купца Фатьянова. За рабочими просто некому будет следить. Вот и выходные получились.

Воздух над улицей был густым, сизым от дыхания тысяч людей и тяжелого запаха церковного ладана. Я стоял на небольшом возвышении у тротуара и был изрядно удивлён, глядя на то, как Калуга провожает купца Фатьянова в последний путь. Улицу, от края до края, затопило медленно колышущееся море. Сюртуки из дорогого сукна здесь терлись рукавами о заношенные крестьянские армяки, а дамы в траурном бархате шли бок о бок с простыми бабами в серых платках.

Я даже не подозревал, что этот человек обладал такой огромной властью над умами… или, если точнее, таким колоссальным уважением.

Низко и скорбно гудел колокол. В плотной толпе то и дело всхлипывали. Я внимательно вглядывался в проплывающие мимо лица. Замечал по истине искренние слезы, блестящие на обветренных щеках суровых, битых жизнью мастеровых. Понятно, почему на два дня предприятия в городе стали работать на урезанной смене. Проводы в последний путь уважаемого купчину, как оказалось, — дело городского масштаба.

Я видел неподдельную, глухую растерянность в глазах женщин, прижимавших к подолам притихших детей. Такое не сыграешь. Фальшь в большой толпе всегда режет глаз — кто-нибудь обязательно начнёт перешёптываться о быте, прятать скучающую зевоту в кулак, стрелять глазами по сторонам. Такую идеальную «массовку» не собрать, даже если нанять труппу великих актёров императорских театров. Столько людей не могут притворяться одновременно. Значит, горе было настоящим. Земным и тяжелым.

Я медленно продвигался сквозь толпу, разрезая это живое море. Вокруг меня незримым, но прочным щитом шли мои товарищи. Впереди, непреклонно раздвигая зевак широкими плечами, ступал Игнат. Его взгляд из-под надвинутого козырька был холодным. Парень явно хотел показаться серьезным, взрослым. А чуть поодаль, словно бесплотная тень, скользил Митроха. Ну как скользил… скорее семенил, а из-за своего невысокого роста он был не в собственной тени, а в нашей с Игнатом.

Как оказалось, этот невзрачный, щуплый паренёк с вечно бегающими глазами знал в городе всё и обо всех. Он обладал сверхъестественным даром втягивать в себя информацию, словно пылесос, находя её даже там, где, казалось, не существует и пылинки чужих тайн.

Я встречал таких людей и в будущем. К ним слухи и секреты липнут сами собой. Они умеют оказаться в нужном месте, слиться с кирпичной стеной, поймать обрывок случайной фразы в трактире и безошибочно вытащить из неё самую суть. Даже при доступе к социальным сетям и информационным ресурсам, такие люди знали чуть больше других. Иной бы стоял прямо рядом, слушал в оба уха трескотню сплетников, но ничего бы не понял. А Митроха понимал.

— Богадельни да приюты сиротские в городе почитай наполовину на его кошт содержались, — горячо и прерывисто шептал мне Митроха, едва поспевая за моим шагом и то и дело озираясь. — А то, бывало, придёт к нему мужик с улицы, в ноги кинется — просит в подарок дочке к свадьбе, босота ведь. Фатьянов его в глаза не видывал, поворчит для виду, даже плетью по горбу сиганёт, а пять целковых отсыплет. Пять рублей! Для молодых это какой хлеб на первое время…

Я слушал эту сбивчивую речь сквозь шарканье тысяч подошв по брусчатке и с каждым шагом осознавал: на этом свете стало одним по-настоящему крупным человеком меньше. Мы ведь как привыкли? Если большой человек делает доброе дело, об этом должны трубить газеты на каждом углу, чтобы в уши каждого вливалось благолепие его щедрости. А настоящая милость, та, что от чистого сердца, творится в тишине. Громогласно хвастаться ею порядочные люди попросту стыдятся.

Не думаю, конечно, что Фатьянов чего-то стеснялся. Судя по тому, что я о нем успел узнать, мужик он был суровый, жёсткий, как мореный дуб — с иным характером в миллионщики не выбьешься. Конкурентов грыз без жалости. Но, видимо, где-то глубоко внутри этой каменной глыбы жило твердое знание: помогать слабым — это нормально. Богоугодно. И это тот невидимый налог, который обязан платить каждый сильный христианин.

Однако сейчас я пришёл сюда не только скорбеть. Мой взгляд цепко, почти хищно скользил по лицам, выхватывая из толпы нужные силуэты. Я искал Буримова. Мне было жизненно необходимо увидеть его сейчас, посмотреть, как он держится, с кем говорит, куда прячет глаза.

Следствие местной полиции и жандармерии пока топталось на месте, увязая в бумагах и домыслах, но у меня в голове уже складывался свой, куда более зловещий пазл. Я начал понимать примерный масштаб игры и то, кто мог провернуть столь дерзкое дело — хладнокровно убрать человека, которого охраняли так тщательно.

Накануне вечером я переговорил с Немым. Я не приказывал — лишь попросил. Сказал ему: если он всё ещё полон решимости отомстить за смерть своего бывшего хозяина, у него есть настоящая работа. Никаких истерик и беготни по калужским подворотням.